Я уже художник

После окончания учебы я вернулась в Киров и начала работать в мастерских при Художественном фонде. К этому времени я уже вышла замуж, у меня родился сын Андрей. Семейная жизнь не сложилась, и через полгода после приезда в Киров я развелась. Андрея мы воспитывали вместе с моей мамой. В это же время, в 60-м году, мама получила первую в своей жизни квартиру. Нам дали жилплощадь в новом, только что выстроенном доме на Октябрьском проспекте напротив сельхозинститута. За нашим домом уже начиналась новая стройка, а дальше был пустырь с непроходимой грязью, канавами, заполненными водой, да вырытыми тракторами траншеями.

Мы переехали в двухкомнатную квартиру («хрущёвку») общей площадью тридцать два квадратных метра. Всех нас переполняло ликование. После одной комнатушки, в которой находилось абсолютно всё, новое жилье тогда казалось роскошным и необъятных размеров. Здесь была и собственная, хоть и малюсенькая кухонька, и прихожая, и кладовочка, но самое главное — водопровод и ванна, о которых тогда можно было только мечтать. У мамы впервые в жизни появилась своя комната в 9 метров, мы же, все остальные, поселились в проходной семнадцатиметровой комнате. Но это не было трагедией, наоборот, квартира казалась хоромами, которые почти невозможно обжить.

Мастерские и кировская организация художников к этому времени тоже находились уже в новом красивом трехэтажном доме на улице Свободы, 65. Стараниями все того же М.М. Кошкина дом был выстроен в центре города.

Мне дали место в огромной по тем временам мастерской оформителей. Там поставили мольберт и стол. В помещении работало семь человек, я пришла восьмая. Люди были разновозрастные, некоторые знали меня с детства, так как учились у моего папы еще до войны, другие — молодые оформители — работали всего по два-три года. Меня приняли очень доброжелательно. Первые заказы мне помогали делать многие наши художники: советовали, объясняли. Иногда засиживались с работой заполночь, и никто не считался со временем, а иной раз даже выезжали со мной на объект и кое-что подсказывали уже на месте. Я до сих пор признательна этим художникам: Н. Новоселову, Я. Колотову, А. Андрееву, В. Михалёву и др. Благодаря этому я быстро вошла в коллектив и стала своим человеком в «Доме». Мама, конечно, тоже пыталась всячески помочь мне, тем более что ее мастерская была рядом, но я сама избегала ее помощи, так как всегда стремилась к самостоятельности и очень боялась разговоров о семейственности.

Это время всегда вспоминаю с улыбкой. Я еще ничего не умела, старалась подражать некоторым нашим художникам, пыталась понять тайны их искусства. Оформители — народ юморной. Ежедневно кого-нибудь разыгрывали. Чаще остальных доставалось Славе Чапскому, который болел и очень следил за своим желудком. Он носил обед из дома в пакете. Этот пакетик обычно и прятали. Правда, он знал, где его искать, и быстро находил, но однажды все-таки не нашел. Его мешочек с едой оказался привязан к люстре. Все посмеивались, а он не видел.

Помню, как-то всей мастерской выпили бутылку водки, припрятанную Борисом Касковым на завтра. В бутылку налили воду, запаковали ее так же, как была, и поставили на место в его тайник. Наутро Борис с наслаждением достал припрятанное, настроился, решил угостить всех по рюмочке, остальное выпить сам. Все пили, крякали, морщились, благодарили и с интересом наблюдали за его лицом, когда он, предчувствуя наслаждение, тяпнул целый стакан воды! Лицо его вытянулось и почему-то позеленело.

То усаживали человека-куклу, сделанную из пальто, шапки, брюк и валенок, на стул, а потом бежали к директору жаловаться, что какой-то пьяный сидит в мастерской, спит, опустив голову на стол, и не уходит. И т.д.

Вскоре подоспел первый для меня зональный выставком. Это было событие. Приехало много известных художников из Москвы, Мурманска, Петрозаводска, Сыктывкара, Вологды и других городов зоны «Север». Я показывалась впервые. Всё было ново, страшно, я очень волновалась и трусила. Но, вопреки моим сомнениям, показ работ прошел удачно. Один портрет девочки взяли сразу на зональную выставку, что было уже победой, другой — с доработкой, но самым главным и неожиданным для всех было то, что со мной заключили договор на картину «Перед выступлением», эскиз которой я решилась показать. После этого мне дали мастерскую, правда, маленькую — всего восемь метров, но отдельную.

В это время ко мне очень часто приходили мои друзья, однокурсники- кировчане. Не все работали в Доме художника. Некоторые преподавали в школах, другие числились на заводах оформителями, однако все, как один, мечтали выставляться, работать творчески и пробиться в люди. Наше кировское сообщество продолжало жить и здесь, на родине. Те, кто учился в Горьком, собирались теперь у меня. Моя мастерская и дом стали центром этих сборищ. Много лет мы дружили, но это был довольно узкий круг. Сюда входили Юра Чувашев, Леня Новиков, Слава Савиных, Сергей Сапожников, Вова Школьный, Леня Артамощенко (единственный, кто не учился с нами, но был принят в компанию), я и позднее Вера Ушакова. Собирались мы часто, раза четыре в неделю. Засиживались чуть ли не до утра. Спорили, братались, обсуждали работы тех или иных художников, книги и статьи по искусству, выставки. Иногда споры переходили на личности. Особенно часто доставалось мне, так как я уже была участником зональной выставки, а многие из моих друзей считали, что сокровенные работы вообще нельзя показывать зрителю. Много говорили о соцреализме, пытались понять, можно ли делать что-то совсем другое, иногда предлагали взбунтоваться и переделать всё современное искусство.

Пели на стихи С. Есенина, а также распространявшиеся тогда песни Б. Окуджавы, В. Высоцкого, городские романсы, дворовые песни. Леня Новиков, у которого был явный конфликт с современной живописью, мечтал изобрести машину, которая писала бы и чувствовала лучше, чем художник. В конечном счете он стал уверять, что такую машину уже изобрел, и она гениальна. К сожалению, ни одна его работа, сделанная машиной или им, на крупных выставках так и не побывала.

Часто в этих сборищах, если они проходили дома, принимала участие и моя мама. Она никому не мешала, слушала, однако ненавязчиво могла убедить разбушевавшуюся молодежь в том, что нужно работать и работать без устали, изучать натуру и жизнь, и только тогда всё получится. Маму всегда внимательно слушали, однако не всегда следовали ее советам.

Впоследствии Юра Чувашев поступил в Московский полиграфический институт. Окончил его, там же остался преподавать. Теперь он профессор, уважаемый человек и очень хороший художник. Его любят и ценят. Многие из наших кировских известных графиков учились уже у него. Леня Новиков и Слава Савиных после нескольких лет поисков в искусстве и раздумий над жизнью тоже поступили учиться в Москву, но в духовную семинарию, и успешно ее окончили. Теперь один из них священнослужитель и имеет свой приход, другой пишет иконы в Троице-Сергиевой лавре. Вова Школьный уехал на Украину, никому не оставив своего адреса. Про Леню Артамощенко и Веру Ушакову я напишу далее. Так постепенно распалось наше дружное братство.

При Кировском отделении Союза художников была организация — Художественный фонд, или производственные мастерские. Их задача состояла в том, чтобы обеспечивать художникам заработок. Принимались заказы на оформление школ, кабинетов, домов культуры, институтов, столовых, кафе и т.д. Художники писали по заказам картины, делали скульптуры, памятники, росписи стен, портреты. При мастерских был большой штат оформителей. Они, как правило, работали над общим замыслом оформления того или иного объекта. Вставляли в проекты творческие работы, а эти работы уже распределялись между членами Союза художников, которые стояли как бы отдельно — это была своего рода элита, Им давали самые сложные заказы, к ним предъявляли повышенные требования. Каждый член СХ имел собственную мастерскую, привилегии на выбор материалов, творческую помощь и т д.

Кроме того, получая билет союза, человек получал иной статус — художник становился более свободным. Он мог уехать на творческие дачи, на этюды, в любые поездки, не подчинясь распоряжениям директора. Иногда мог выбирать тот или другой заказ. Только члены СХ могли принимать участие в работе выставкомов, отстаивать свое мнение. Словом, членство в союзе было не только престижно, но и выгодно.

В 1974 году пришло распоряжение из Москвы: всех членов союза вывести из штата художественно-производственных мастерских. Художник становился свободным по-настоящему. Тогда никому и в голову не могло прийти, какой бедой обернется этот акт в будущем. Мы продолжали работать, получали заказы, точно так же, как все, платили налоги, членские, профсоюзные и пенсионные взносы. Все эти отчисления проходили через нашу бухгалтерию. Члены Союза художников работали больше, упорнее и удачливее, чем все остальные.

Неприятности пошли уже в наше время, в годы перестройки. При выходе на пенсию у самых трудолюбивых и успешных оказался очень небольшой стаж работы, ведь с 1974 года мы работали не в штате, а по договорам. Но договоры никто не хранил, никто не думал, что проработав на одном месте почти полвека, останется, ни с чем. Так, например, мне стаж начислили всего в тринадцать лет, а работаю я на одном месте больше 45. Многие художники попали в этот капкан.

Все работы без исключения, выполняемые художниками по заказам, принимал художественный совет. Он состоял из пяти-семи художников, членов СХ, и приглашенного заказчика. Обычно совет назначался правлением кировского союза. Назначение в совет было очень почетным и ответственным. Заказную работу у художника могли сразу и не принять, могли сделать множество замечаний или просто отвергнуть — тогда художнику не начислялась зарплата, и он всё переделывал. На следующий совет (а он проходил два раза в месяц).художник показывал работу снова, до полного одобрения. Председатель совета отвечал полностью за качество работ, выполняемых мастерскими, мнение мастеров ценилось высоко. Оценивал каждое произведение тоже совет. В расценках всегда была огромная растяжка. Например, многофигурная композиция стоила от 900 до 2000 рублей; портрет — от 100 до 1000 и т.д. Цена зависела от качества работы. Поэтому всё, что делали художники в то время, было хорошего качества, и неважно, были это оформительские или творческие работы. Такая система осталась в прошлом. Сейчас каждый художник сам оценивает свою работу, часто завышая ее цену, или наоборот, когда сильно нуждается в деньгах, продает за копейки. Объективного взгляда просто уже нет. Жаль.

Почти каждый из оформителей того поколения старался работать творчески, ездил на этюды, писал натуру, показывал свои произведения на выставкомах и старался вступить в члены Союза художников. Это можно было сделать, только постоянно участвуя в выставках. Именно такими были неутомимые художники-оформители В. Михалёв, В. Гускин, В. Койков, М. Смирнов, Г. Лобастова, В. Лебедев, Н. Новоселов, В. Дрягин, Л. Березкин и др.

Как я уже писала, на совете непременно присутствовал заказчик или его представитель. С ними случалось множество смешных и нелепых историй. Часто заказчик не знал, что он хочет видеть, иногда проявлял излишнюю бдительность, думая, что его непременно обманут, а иной раз своими требованиями ставил весь совет в тупик.

Так, однажды мне сделали заказ на пейзаж для Дома культуры одного из совхозов Кировской области. Пейзаж должен быть непременно с посевами ржи, речкой и деревенькой. Я съездила на место, сделала множество этюдов, зарисовок и по приезде в Киров довольно быстро написала пейзаж. Размер был большой: два метра на полтора, На первом плане колосилась рожь, дальше речушка и на пригорке деревня. Место мне понравилось, и потому полотно получилось сразу и удачно. Но поскольку холст был больших размеров, я решила немного оживить работу и изобразила на первом плане птицу, летящую над посевами ржи, а вдали, у деревни, двух велосипедистов — парня и девушку. На совет приехали трое заказчиков: сам председатель колхоза, руководитель их парторганизации и профсоюзный деятель. Они должны были или одобрить работу, или сделать свои замечания. Художественный совет принял картину безоговорочно, дали слово приезжим. И тут началась комедия. Сначала выступил партсекретарь. С видом знатока он начал убеждать присутствующих, что всё сделано неправильно: ведь в жизни рожь выше реки, поэтому река не может быть видна. Перспектива и угол зрения ему ни о чем не говорили. Он поставил на стол коробку, за ней положил расческу и яро доказывал всем, что расческу за коробкой не видно, возмущался, как этого не понимают художники. К тому времени я уже работала в мансарде, на высоком берегу Вятки. Вышли на балкон, и только увидев реку, которая, естественно, ниже крутого берега, он немного охладел, смутился, но все же остался при своем мнении. Представитель профсоюза отметил, что и рожь похожа, и деревня тоже, что можно узнать дома односельчан, но птица! Почему это птица в середине холста, ведь птица должна быть в небе. Опять же ему стали доказывать, что воздух везде, следовательно, птица может лететь и высоко, и низко, и может попадать на любой фон. Этого доказать было невозможно. Но больше всех удивил председатель. Он был доволен всем, кроме велосипедистов на заднем плане. «Мы что, так бедны, что автобус не можем дать молодежи!» — заявил он. Все доводы, что фигуры оживляют пейзаж, придают нарядность и непосредственность, к успеху не привели. «Нет. Мы имеем возможность дать ребятам автобус! Нет, нет и нет!» Велосипедистов пришлось убрать.

Я описываю только несколько эпизодов, которые вспомнила, а их было множество. Помню скандал при работе в городском Дворце бракосочетания. Я расписывала там большую стену: 10 метров в длину на 4 метра в высоту, Она была заполнена многофигурной композицией «Свадьба». Для фигур мне позировали друзья-художники и знакомые. Так как я все же портретист, то, естественно, и позирующие мне люди хоть и отдаленно, но были похожи.

Куратор горкома партии Л.Г. Лагерева, которая присутствовала на совете от лица заказчика, была возмущена тем, что многих она узнаёт. Было приказано все лица и фигуры придумать от себя. Не ведала власть, что работа с натуры всегда получается живее, непосредственнее и во много раз лучше, чем «высасывание из пальца». Восемь раз принимали эту мою роспись, и с каждым разом стена становилась всё хуже и хуже. Совет тоже отмечал это, но в кулуарах. Вслух же говорили: «Что ж, раз так надо заказчику…». Прошло более двадцати лет, уже почти не осталось тех, кого я писала, а если кто и жив сейчас, ни о каком сходстве уже не может быть речи. А стена стоит, она расписана совсем не так, как мне хотелось, и мне до сих пор стыдно, что под этой росписью стоит моя фамилия.

Еще один случай. Он произошел с одним из моих коллег В. Григоровым. Заказ был сделан на оформление торжественного банкетного зала. Наш художник-оформитель выполнил очень красивый эскиз: высокий зал с белоснежными колоннами, расписанными вверху золотом, красные портьеры между колонн с золотым узором, по центру — огромный белый с золотом стол и изящные бело-золотые стулья с красной обивкой. Все выглядело красиво, торжественно, богато и очень изящно. Эскиз понравился всем, его сразу оценили по высшей категории. Но заказчик! Юрий Иванович Деревской — человек известный, сделавший очень много хорошего для города, сначала согласился со всеми, но вдруг сделал безапелляционное замечание, что его жена не любит красный цвет. Сначала это приняли за шутку. Но нет! Он так и не подписал заказ. Я не знаю, кем была его жена, я ее никогда не видела, никакого отношения к заказу она не имела, к тому же вряд ли она бесконечно сидела бы в торжественном зале, однако художник должен был переделывать всё заново.

Но чаще всего художники ладили с заказчиками, иногда заказчики просили у нашей администрации дать им того же автора повторно, а иной раз сотрудничество перерастало в крепкую дружбу.

В годы моей учебы в училище на работу в Киров был приглашен живописец Петр Вершигоров. А почти одновременно со мной в город приехали еще трое молодых художников, окончивших Мухинское художественно-промышленное училище в Ленинграде: В. Удов, И. Юмагулов, Г. Квашнина (впоследствии Юмагулова). Это было пополнение монументалистов. В один год со мной появились график Аркадий Колчанов и живописец Леня Артамощенко. Приехал из Костромы Гера Вопилов, а через четыре года появилась Вера Ушакова и затем Лида Старкова. Вступив в Союз художников, все эти молодые люди образовали крепкое творческое ядро. К этому времени из старшего поколения работали М.М. Кошкин, Ф.А. Шпак, А.А. Потехин, А.Е. Люстрицкий, В.С, Рязанцев, С.Н. Мезенцев, В.В. Росляков. Таковой была наша организация к 1960 году. Кроме художников в союз были приняты и несколько дымковских мастериц. Кошкин сделал свое дело: промысел расцвел, увеличился количественно и качественно. Мастерицы принимали активное участие в выставках, старейшие из них получили Государственную премию им. И.Е Репина. Одним словом, дымковский промысел стал лицом нашего города.

Кировский Союз считался одним из сильнейших в зоне «Север». В эту зону входили города Петрозаводск, Мурманск, Псков, Новгород, Череповец, Вологда, Сыктывкар, Воркута и Киров.

Мы всегда были ориентированы на творчество. Это стало основой жизни всех наших художников. Постоянно проводились творческие вечера: ежемесячно один из нас приглашал к себе в мастерскую всех желающих, показывал свои работы, проходило их обсуждение. Каждый из присутствующих имел право высказать свое мнение, кто-то хвалил, кто-то ругал, советовал. Обид не было, были споры, разговоры о творчестве, и, как правило, всё заканчивалось общим чаепитием.

Проходили обсуждения областных выставок, присутствовало всегда много народу. Здесь были зрители, авторы, искусствоведы, представители печати и власти. Обсуждения проходили иногда очень бурно. Я думаю, это было полезно для всех, но особенно для молодых художников.

Все эти годы, о которых я пишу, продолжала работать студия. Союз отпускал деньги на оплату натурщиков, и два раза в неделю ставили постановки в зале, иногда очень сложные. Посещаемость студии была высока. Кроме всего перечисленного, мастерские снимали дом под селом Красным, в деревне Решетники. Это была летняя дача для художников. В доме было две комнаты — мужская и женская. Каждый мог приехать сюда в любое время и остановиться на любой срок Кто-то приезжал на этюды, кто-то просто отдохнуть. Я помню, как несколько недель мы с Верой Ушаковой и моим маленьким сыном жили там: писали, рисовали и отдыхали. В другой комнате жил целое лето график А.Е. Люстрицкий. В выходные же дни организация нанимала автобус, и целая компания художников приезжала на дачу. Там купались, ловили рыбу, варили уху, фотографировали и веселились, а многие писали этюды.

Каждый праздник проходили вечера в Доме художника. Организовывали столы, приглашали в буфет, танцевали и очень любили петь. Главным запевалой был А.А. Потехин, у него был прекрасный баритон и изумительный слух. Все остальные ему подпевали. Мама моя тоже отличалась умением петь.

В первый же год работы в Художественном фонде я присутствовала на общей встрече Нового года. Это было потрясающе. В эту ночь собирались все вместе, причем семьями. Художники приходили с женами, детьми, а иногда даже с братьями и сестрами. Накрывали огромный стол в складчину и праздновали всю ночь. Уставших детей укладывали в одной из мастерских на заранее приготовленные матрацы, и кто-нибудь постоянно к ним наведывался, поглядывая, всё ли у них в порядке. Расходились под утро. А через день-другой обязательно проходил утренник для детей. Дед Мороз, а это чаще всего был Слава Михалёв, одаривал всех детей подарками.