В доме на улице Свободы. Коллеги идрузья

Тем временем мастерские и кировский Союз художников жили интересной и активной жизнью.

Раз в четыре года проводились зональные выставки. К ним готовились заранее и тщательно. На выставкомах «показывалось» очень много народу, причем каждый художник выставлял не одну — две работы, а десять -двадцать. Союз к тому времени вырос до сорока человек. Два или три раза перед окончательным отбором в Киров приезжал зональный выставком. Туда входили искусствоведы, председатели творческих Союзов нашей зоны, московские ведущие художники. Мы все знали друг друга, радовались встречам и после просмотра непременно шли в ресторан или ехали на природу. Именно на таких встречах я впервые увидела и познакомилась с петрозаводским скульптором Л. Ланкиненом, графиком Л. Юнтуненом, живописцами Р. Ермолиным и В. Торлоповым из республики Коми, вологодскими художниками В. Корбаковым, Д. Тутуджан, Н. Баскаковым, новгородским живописцем Д Журавлёвым и другими. Все они были своеобразными людьми, но описывать их не стану, так как это не относится непосредственно к жизни нашей организации.

И всё же мне хочется несколько слов написать об интереснейшем человеке и художнике из Великого Новгорода Володе Рябове. Познакомились мы сначала на выставкоме, а затем на зональной выставке в Мурманске. Володя тогда писал красивые лирические пейзажи, цветные и очень эмоциональные. Затем он стал увлекаться кубизмом, импрессионизмом и прочими течениями. Одержимый в работе, он жил в мастерской один с огромным догом Вирой. Мы много раз встречались как близкие друзья. Помню, как-то приехав в Новгород, я пришла к нему в мастерскую. Он очень обрадовался и стал показывать свои работы, при этом с восторгом комментировал каждую: «Это здорово!», «Это замечательная картина!», «Это изумительный портрет!», «Это шедевр! Но вот эта еще лучше!». Так он показал мне около ста работ. Ему не требовалось говорить о них с другими, выслушивать чужое мнение, он сам выражал полный восторг от каждой своей картины. Вира все время находилась рядом и устрашающе посматривала, если ты что-то хотел возразить. Потом произошла трагедия. Собака погибла, и Володя очень болезненно переживал это событие.

Только через два года я увидела его снова. Он бросился ко мне, как всегда радостный, восторженный, и возбужденно начал говорить, что у него растет дочь. Белая красавица с карими глазами. А я не могла понять, как это девочка, максимум годовалая, может быть уже красавицей. Насторожила фраза: «Встанет, так на голову выше меня!». Володя поймал мой недоуменный взгляд, расхохотался и только тогда пояснил, что это дочка Виры, но, естественно, еще лучше! Очень интересный художник к концу жизни стал пить, у него отнялись ноги, и последнее, что я слышала о нем, это то, что он лечится в Швеции, расплатившись за лечение почти всеми своими работами.

Часто зональные выставкомы заключали договоры с художниками на картины или скульптуры. Заключали с теми, кому доверяли. Ведь оплата шла «процентовкой». В первый приезд выставкома по эскизу или началу работы подписывался договор, и художнику сразу выплачивали двадцать пять процентов общей суммы. В следующий приезд, по мере готовности работы, могли выплатить пятьдесят процентов или даже семьдесят пять, и только после принятия на выставку выплачивали всю сумму до конца. Тогда картина становилась уже собственностью СХ СССР, областного управления или Министерства культуры. После выставки ее могли передать в любой музей Советского Союза или оставить в фонде передвижных выставок в Москве. Художнику было чрезвычайно трудно проследить дальнейшую судьбу работы. Как-то случайно купив открытки Петрозаводского художественного музея, я увидела свою картину «Хохлома». В другой раз мне сказали, что видели одну из моих работ в Кемерово и т д.

Если же «опроцентованная» работа почему-то не получалась и не проходила на выставку, художник выплачивал все полученные деньги обратно, оставляя себе только первые двадцать пять процентов суммы. Такие случаи бывали. Договоры были рискованны, однако, с другой стороны, это было доверием и уважением выставкома к художнику. По зональным договорам работали многие: чаще других М. Кошкин, Ф. Шпак, П. Вершигоров, А. Колчанов, Н. Пименов, В. Рязанцев, В. Ушакова, я и иногда монументалисты В. Удов и И. Юмагулов.

Галя Юмагулова отошла от творчества в первые же годы пребывания в Кирове. Она как-то быстро стала только помощницей своему мужу. Ильяс Юмагулов довольно долго пытался писать станковые работы и участвовал в выставках, но в основном выполнял монументальные заказы. В нашем городе до сих пор существует стадион «Прогресс», вход которого оформлен мозаикой Ильяса. В аэропорту его работа долгие годы встречает прилетающих в г. Киров гостей. И на фасаде стоматологической поликлиники тоже красуется его мозаика. Впоследствии Юмагулов стал преподавать в Кировском художественном училище. Преподавательская работа его захватила. Он многое знал, много умел и старался передать это студентам.

В. Удов же не был таким удачливым, Я много лет близко общалась с Виталием и в какое-то время очень увлеклась им. Виталий Степанович был необыкновенно красив. Высокий, стройный, черноглазый, похожий на цыгана, он имел огромный успех у женщин. Несколько лет мы виделись почти ежедневно. Вместе пытались работать, ставили постановки, позировали друг другу, я помогала ему складывать мозаики. Но из этого ничего не вышло. Профессионально он был слабее Ильяса Юмагулова, а его амбиций хватило бы на несколько человек. Наш разрыв произошел на почве творчества. После каждого выставкома, который для меня проходил удачно, а для него не очень, происходили страшные скандалы. Виталий не радовался моим успехам, наоборот, обвинял меня во всех смертных грехах только потому, что мои работы проходили на выставки, а его — нет, Вспоминаю, как он мучительно пытался отойти от стандартов монументального искусства того времени. Но преодолеть это ему так и не удалось. Он создал несколько картин, посвященных войне, но это получились полумонументальные, полупридуманные работы. На выставкомах его много критиковали. Он очень переживал и замыкался. Поэтому славный и добрый человек к старости стал нетерпим ко всем и всему. Всё его раздражало. Работ Удова в городе почти не осталось. Тут тоже ему не повезло. Я помню, как он делал сграфитто на ТЮЗе («Пионер и пионерка»), на бассейне пединститута выкладывал мозаику с гимнастами, делал росписи в кинотеатре «Алые паруса», сграфитто на здании прокуратуры, но осталась единственная его работа — это фасад гостиницы «Вятка» — фигура женщины высотой в несколько этажей и мозаичный фриз. Удов уехал в Ленинград, оставив в Кирове мастерскую и квартиру. По-моему, ни о друзьях, ни о городе он не сожалел, хотя прожил здесь более двадцати пяти лет.

В 1966 году в Киров приехала из Ленинграда выпускница Мухинского училища Лидия Михайловна Старкова. С ней я училась на одном курсе в Горьком. Как я говорила, наш курс был очень дружный, мы все лелеяли мечту стать художниками. После окончания учебы, естественно, интересовались судьбой друг друга. Приезжая в Ленинград к своему брату, я навещала всех своих бывших сокурсников. В том числе и Лиду. Когда она училась на последнем курсе института, я пригласила ее к себе в гости, в Киров. Она приехала на зимние каникулы. Наш город на семи холмах произвел на нее сильное впечатление, и она выразила желание остаться тут. Примерно в это время в Кирове снова открылось художественное отделение в училище искусств, не хватало преподавателей, и управление культуры сделало на нее заявку. Лида приехала в Киров на преподавательскую работу и здесь прижилась навсегда.

Лидия Михайловна очень много сделала для становления нашего училища. Большинство из работающих теперь художников — ее выпускники. И не только у нас, они разбросаны по всей России. Многие окончили высшие учебные заведения и успешно творят. Она впервые в Кирове стала работать в технике батик и аппликация. Кроме того, отлично у нее идет графика. Старкова давно стала членом нашего коллектива, членом СХ, заслуженным художником России. У нее прошло несколько хороших персональных выставок. Преподавательской деятельностью она увлечена и работает в училище по сей день. А в свободное от преподавания время занимается творческой работой у себя в мастерской.

С Верой Ушаковой мы тоже учились вместе в училище, но только в разное время. Она приехала в Киров работать на четыре года позднее меня, У нас оказалось много общих знакомых не только по училищу, но и по школе. В первые годы работы мы подружились, ездили вместе в Москву и Ленинград в музеи, у нас совпадали вкусы, были одни взгляды на жизнь. Вместе мы были на отдыхе в Болгарии, вместе шили наряды и выдумывали прически, ставили натуру, работали и отдыхали. Вера вначале занималась тоже живописью, потом увлеклась графикой, часто бывала на творческой даче «Челюскинская» под Москвой, где совершенствовалась в этом жанре. Я иногда ездила к ней, но меня графика не привлекла. Я осталась убежденным живописцем. Одно время Вера начала заниматься скульптурой, сделала несколько работ, которые мне очень понравились. Под ее влиянием я тоже решила попробовать себя как скульптор, тем более мне было у кого спросить совета — рядом находилась мама. Но скульпторов из нас не получилось, Мне не хватало цвета — я даже старалась раскрашивать скульптуру, а у Веры это увлечение просто прошло. Однако занятие лепкой дало мне очень многое. Я стала лучше чувствовать объем, форму, и это мне очень пригодилось в будущем. Дружба с Верой продолжалась около 7 лет. Мы обе чувствовали привязанность друг к другу, полное понимание, поддержку, словом, мы были во всем единомышленниками. Раньше у меня никогда не было такой близкой подруги. Конечно, было много друзей и товарищей, но человека, с которым бы я могла делить абсолютно всё, не было. Такой подругой стала Вера. И я очень ценила нашу дружбу. К тому же мы вместе работали. К сожалению, наши отношения с Верой резко изменились после того, как она вышла замуж. Ее муж, доброжелательный и подающий надежды художник, окончивший Кировское художественное училище, естественно, был принят в нашу компанию. К нему относились очень внимательно. Жалели его, так как еще молодым человеком он попал под машину и получил серьезную травму. Виктора Харлова поддерживали все. Союз посылал его на творческие дачи, ему давали заказы, чтобы он смог заработать, хотя в то время он еще не был ни членом Союза художников, ни членом Художественного фонда, Это был скромный, добрый, контактный молодой человек, приятный и тихий. Многим он нравился. Радовались, когда он поступил учиться в Суриковский институт, с интересом следили за его учебой. Когда же Виктор вернулся после учебы, это был совсем другой человек. Его перестало интересовать наше общество, хотя в это время молодых художников было уже немало, мы все тесно общались. Витю же больше интересовали собственные успехи и продвижения. Он вступил в партию и некоторое время был партсекретарем организации, затем его выбрали председателем правления. Много времени он проводил в Москве, решая свои вопросы. Как художника он меня не понял. Не принял, видимо, и как подругу Веры. Потому изменились отношения и с ней, мы стали встречаться всё реже, а потом и вовсе перестали видеться.

Сейчас Виктор Харлов известный художник, членкорреспондент академии художеств, народный художник России, лауреат всех премий, какие я только знаю. Он добился всего, к чему так стремился. Но живя рядом, я совсем не знаю его работ. В его мастерской я не была лет двадцать пять, а то немногое, что экспонировалось на общих выставках, представления о художнике не давало. Недавно прошла в Кирове его первая персональная выставка рисунка. Я увидела хорошего, талантливого и внимательного художника и пожалела, что так нелепо сложилась судьба. Живя рядом, мы ничего не знаем друг о друге. К сожалению, так бывает.

Вера давно известный замечательный график, заслуженный художник России. У нее множество прекрасных работ, я рада за нее. Но мы уже давно не дружим.

Особые воспоминания у меня о Петре Саввовиче Вершигорове. Когда он приехал в Киров, то был молод, высок, очень хорош собой, с интригующим шрамом на лице. Все знали, что он воевал, попал в плен и бежал оттуда. Петр был первым человеком с высшим образованием, приехавшим к нам в Киров после 1939 года. Сначала его, как говорится, носили на руках, У него было множество прекрасных этюдов, неплохих портретов и главное — его институтский диплом как один из лучших был напечатан в журнале «Художник». Ему сразу дали хорошую квартиру, мастерскую, заказы, и он несколько лет успешно работал.

То время было временем создания многофигурных, основательных тематических картин. Особенно ценились картины, когда в них раскрывались темы труда, строительства — любого созидания или веселой и обеспеченной жизни народа. Многофигурную композицию писать очень сложно, не каждый художник справится с этой задачей. Однако престиж творческого союза определялся не только количеством работ, прошедших на выставку, а именно количеством картин сложных, многофигурных. А их не было. Многие пытались создавать такие полотна, но перечислить художников, проявивших себя в этом жанре, можно по пальцам. Это был Потехин, моя мама, но к этому времени уже больше работавшая в скульптуре, Мезенцев. И еще Гускин и Касков (оба оформители), они вместе написали одну-единственную картину «На меже», за что их подняли на щит. Вот и всё. Потому Петра Саввовича прочили в ведущие художники этого сложнейшего жанра. Ведь М.М. Кошкин, тогда председатель нашего Союза, сам ездил в Москву и выбрал там его среди выпускников как лучшего картинщика. И сначала Петр пытался писать именно многофигурные сложные работы.

По какой-то роковой случайности ему не повезло. Он написал картину «Бакенщик». Работу послали на республиканскую выставку. Но там уже прошла подобная картина ярославского художника Амира Мазитова, однокурсника Петра по институту. Композиция, цвет, размер — почти всё совпадало, только у Мазитова была изображена девушка с фонарем в лодке, а не старик, как у Вершигорова. Вторую его работу постигла та же участь, Странно, что в разных городах разные художники мыслили одинаково. Портрет В. Терешковой, опять же художника А. Мазитова, повторял портрет парашютистки, созданный Петром. Терешкова была героем-космонавтом, знаменитым человеком, известным каждому, и, конечно же, предпочли ее.

После этого Петр Саввович заболел, лежал в больнице какое-то время, а потом почти полностью перешел на пейзаж. Пейзажи его хороши, но в то время пейзажистов в городе было много, некоторые делали большие успехи в этом жанре. Зная его по дипломной работе как блестящего жанриста, все ожидали от него большего. Именно на этой почве у него произошли крупные разногласия с М.М. Кошкиным.

Многие пейзажи Вершигоров начинал как многофигурные композиции, но в процессе работы фигуры людей становились всё мельче и мельче, получался же в конце концов пейзаж со стаффажем. Это не раз отмечали на зональных выставкомах как очень обидный факт. Самая известная его картина «За синей птицей» начиналась тоже первоплановыми крупными фигурами на фоне голубой реки. В конечном варианте мы увидели снова пейзаж с маленькой фигурой плотогона. Конечно, были у Петра Саввовича и картины: «Азинцы», «Танцевальный кружок» и др., но это в основном заказные работы. Помню, как он ездил на север к пограничникам, а также в город Омутнинск, где писал сталеваров. Портреты получились хорошие, добротные, интересные, но, возможно, они были тоже заказными, так как на персональных выставках почти не выставлялись. Множество прекрасных этюдов он привозил из путешествий по области, из Атар, где на крутом берегу Вятки жил каждое лето. Там он много писал. К сожалению работы, подобной своему диплому, он так и не создал.

Несколько лет Вершигоров был председателем нашего союза. Он стремился к этому, ему очень нравилось быть на виду. Но в его правление особо крупных событий не произошло, кроме строительства мансарды на улице Пролетарской, в которую он сам и переехал.

Именно в эти годы у меня произошел конфликт с Петром Саввовичем. Мне предложили сделать персональную выставку в Новосибирске. Работ у меня было много, и я охотно согласилась. Тем более это было престижно не только для меня, но для всей организации, да и для города. Но наш председатель Петр Саввович воспротивился этому. Он отказался платить за каталог, афишу и транспортировку работ, хотя деньги на выставки за пределами области в союзе были. Не уступив ему, новосибирцы все расходы взяли на себя. Выставка открылась и успешно работала в Новосибирском художественном музее, затем ее попросил Академгородок, дальше она прошла в Кемерово, Новокузнецке, Вологде, Москве, а вернувшись, экспонировалась и в Кирове. Этого успеха мне Вершигоров простить не смог. Отношения с Петром Саввовичем испортились. Мы старались избегать друг друга. А потом это стало естественным, так как со строительством мансард и переездом туда все художники и так разъединились. Описывая свои отношения с Петром Саввовичем, конечно, я могу быть несправедлива к художнику, безусловно оставившему глубокий след в вятском искусстве, но я пишу о своих ощущениях.

Совсем иначе обстояли дела с Николаем Николаевичем Пименовым. Пименов вышел из самодеятельности, специального образования у него не было. После войны он появился в студии моей мамы. Тогда еще очень молодой человек, он старался понять и научиться всему, что говорилось и показывалось. Потом начал работать оформителем. У него был легкий, доброжелательный и общительный характер, поэтому его все любили. Он стал ездить с художниками по реке Вятке на этюды, чтобы писать рядом с ними. Когда в Кирове появился П.С, Вершигоров, он прибился к нему, стал его компаньоном по путешествиям. У Вершигорова была лодка. Вместе они объехали всю область. Коля смотрел, как работает мастер, подражал ему и учился, учился. И вот однажды на выставкоме Николай Николаевич показал отличные пейзажи, но в них, конечно, чувствовалось влияние Вершигорова. Члены выставкома были приятно удивлены и взяли у него около десяти работ на выставку. Такое же количество работ взяли и у Вершигорова. Петр был крайне недоволен и пытался доказать, что это не «Колино лицо», и даже неоднократно ставил вопрос на переголосование, однако всё же работы попали на выставку. Это было началом восхождения для Н. Пименова. Скоро он закрепил свой успех. Стал быстро самостоятельно развиваться и расти как художник. Он писал интересные пейзажи, стал участником зональных выставок, был принят в члены СХ, а впоследствии обратился к самому сложному жанру — к картине.

В 80-е годы Н. Пименов два срока работал председателем нашей организации. В его правление не было никаких склок, тяжб, коллектив почти не испытывал трудностей, жизнь текла спокойно. Все недоразумения Коля мог сгладить, тихо и мирно решал любой вопрос. Его легкий и незлобивый характер помог ему выстроить отношения с людьми, несмотря на то, что работать с нашим разношерстным коллективом очень сложно. Н.Н. Пименов получил звание «Заслуженный художник РСФСР». Последние годы тяжело болел, но, как любой художник от Бога, всё надеялся еще поработать. Недавно его не стало.

Еще один художник пришел в наш коллектив без специального образования. Это Виктор Алексеевич Кашин. Своим упорством и работоспособностью он выделился из среды оформителей и стал участником зональных и республиканских выставок, много раз ездил учиться на творческие дачи СХ, стал профессиональным художником. Жаль, что работы его не приобрели легкости и радости, они так и остались в духе тяжелого соцреализма. Меня смущают мрачность его пейзажей и неподвижность портретируемых. Порой кажется, что художник не понимает, что может сделать удачно, а что — не очень. Это и понятно, всегда трудно оценивать себя. У Виктора Алексеевича прекрасные натюрморты — яркие, нарядные, выразительные. Но, к сожалению, он считает себя картинщиком и портретистом, а в этом жанре он не в первых рядах. Тем не менее Виктор Кашин имеет свое лицо, он узнаваем. А это уже много.

Всегда с теплотой в сердце я вспоминаю об уникальном художнике, память о котором осталась у всех знавших его. Это Леня Артамощенко. Он был удивительно талантлив. Появился Леня в нашем городе одновременно с моим возвращением из Горького. Он преподавал в школе и приходил в Дом художника только на выставкомы, чтобы показать свои работы. Мы с ним крепко сдружились. Дома у меня собирались мои сокурсники по училищу. Леня был принят в нашу компанию и активно участвовал в дискуссиях о творчестве. Конечно, разговоры проходили часто за ужином. Засиживались подолгу. Помню, как Слава Савиных уснул, не выдержав этих бесконечных споров, и его решили унести домой на себе. Благо жил он через три квартала от меня. Леня усадил его на плечи и держал за валенки, а Юра Чувашов поддерживал за спину, чтобы тот не упал. Их дискуссия продолжалась, видимо, всю дорогу и была такой бурной, что они ничего не замечали и… принесли к дому только валенки. Испуганные, прибежали ночью ко мне. Где Слава? И мы все трое пошли его искать. Слава же мирно спал в сугробе недалеко от моего дома.

Леня был очень непосредственный человек, но обидчивый, и часто пытался доказать свою правоту не словами, а кулаками. Он был яркий, кудрявый, с румянцем на щеках, вспыльчивый и сильный, когда-то в молодости серьезно занимался боксом. Всегда ходил с гитарой, и под его обаянием у нас сложился маленький хор, где были любимые песни. Он часто появлялся с другом и учеником Колей Поликарповым. С ним Леня ездил на этюды, спорил, учил его живописи, и вместе они прекрасно пели. Николай просто обожал Леню. Работы Лени были такими же, как он сам. Он писал в основном пейзажи, и они были потрясающе хороши — яркие, солнечные, полнокровные.

Я вспомнила один из эпизодов его жизни. Кто-то из наших художников, заядлый охотник, соблазнил Леню пойти на охоту. Он всегда поддавался на уговоры, и тут — тоже. Охота — красивое слово, и художник-охотник звучит великолепно. Со страстью Атамощенко стал готовиться к весенней охоте: купил ружье, лодку, завел собаку Чарли — английского сеттера. Но из первой же поездки вернулся подавленный, неразговорчивый, мрачный. Оказалось, что он подстрелил утку. Чарли принес и, естественно, ее надо было добить. Вот тут чувствительная душа Лени не выдержала. Больше на охоту он не ездил. Лодка была использована только для выездов на пленэр, а Чарли сопровождал художника повсюду как друг.

Одно время Артамощенко преподавал в нашем художественном училище. Ученики его тоже обожали. Не передать словами, сколько силы, жизнерадостности и обаяния было в этом человеке. Работал он очень много, ездил по области и писал бесконечно. Огромное количество работ осталось у него в мастерской после смерти. И все работы без исключения были достойны похвалы. Но членом СХ он стал только к концу своей жизни. У него, как и у меня, тоже не складывались отношения с П.С. Вершигоровым. Петр даже выселял его из города на два года, когда был председателем союза. Многим тогда казалось, что тут играет роль конкуренция.

Леня умер неожиданно и трагично. В 1979 году у меня проходила персональная выставка в г. Горьком. Открытие прошло шестого марта, а восьмого утром я вернулась домой. В это же утро мне позвонили и сообщили, что Леня умер на вечере в Доме художника. Его первая выставка состоялась уже посмертно. Только тогда смогли по-настоящему оценить его выдающееся дарование. Короткая, но очень яркая жизнь Лени промелькнула, как звезда, пролетевшая мимо, но осветившая нас. И поныне многие вспоминают его с восторгом и трепетом.

Его ученик и друг Николай Поликарпов работает и сейчас. Он как бы продолжает традиции Артамощенко. Сейчас это преуспевающий, заслуженный художник РФ. На всех наших сегодняшних торжествах он, как когда-то Леня, появляется с гитарой, и мы с ним стараемся вспомнить и как бы продолжить то старое, милое сердцу время.

Как я уже писала, в один год со мной пришли работать в Художественный фонд еще два художника — Георгий Вопилов и Аркадий Колчанов.

Гера приехал из Костромы после окончания училища. Я впервые увидела его на областной выставке, как и Леню Артамощенко. Его работы «Ветер», «Лодки» — яркие, выразительные — мне очень понравились. Я сразу обратила на него внимание. Впоследствии он много работал творчески, принимая участие во всех выставках, от областных до республиканских. Много ездил на пленэр, писал этюды и натюрморты. Но человек он неконтактный, и потому стоял отдельно от коллектива. Тем не менее работал и в художественном совете, и в правлении нашей организации. По своей скромности вперед, на вид, никогда не лез, хотя художником стал прекрасным. Его персональная выставка покорила многих. Большинство и не подозревало о такой мощи цвета и выразительности его работ. Тем не менее он не получил ни звания, ни каких-либо наград и остался словно бы вычеркнутым из жизни организации. Ему пришлось сдать свою мастерскую, так как живя на ничтожную пенсию, он не смог ее оплачивать. Некоторая нынешняя молодежь, лишенная всякой гордости и скромности, выдвигающая себя на всевозможные звания, премии и посты, совсем не интересуется, как живут их старшие товарищи. А он, их коллега, до сих пор продолжает работать даже без мастерской. Очень обидно, что такой художник, как Георгий Александрович Вопилов остался, можно сказать, не удел, непризнанным и почти забытым. Первоклассный художник не заслужил такой участи.

Об Аркадии Михайловиче Колчанове. Его напористость, талант и работоспособность поражали всех. Переехав из п. Шабалино в г. Киров, он довольно быстро проявил себя. После Е Люстрицкого недолго был секретарем нашей партийной ячейки. Впоследствии стал председателем художественного совета, и следующий этап — председателем Кировского отделения Союза художников РСФСР. Здесь он работал много лет, причем работал успешно. При нем были построены Дом художников на ул. Труда и мансарды на Набережной Грина. На это понадобилось много времени, сил и нервов.

При Аркадии Михайловиче работа в кировском СХ процветала: проходило много выставок, творческих отчетов, собраний. Члены правления были загружены. Он сумел организовать их и свою работу. Помню, до четырех часов дня к нему как к председателю нельзя было подходить: Колчанов работал в своей мастерской. После четырех часов он появлялся в правлении, и только тогда решались все дела. Своей упорной работой и талантом он выбился в лидеры, его знают в стране как выдающегося художника-графика. Впервые в Кирове Аркадий Михайлович получил не только звание заслуженного художника, но и народного. Он оформил множество книг, eгo гравюры заслужили широкое признание в стране и за рубежом. Его вклад в изобразительное искусство страны бесспорен так же, как бесспорен вклад в дела Кировского отделения Союза художников.