Творческие дачи

В первый год моей работы в мастерских я вдруг ощутила, что мало чему научилась в училище, что я не могу нарисовать руку или ногу в каком-то определенном, нужном повороте, что мне трудно правильно расположить фигуру на холсте, что не хватает ни знаний, ни опыта сделать так, как хочется. Учиться дальше было нельзя — у меня рос ребенок. Я очень много рисовала, занималась в студии, но оценить себя было трудно.

Оказалось, что возможность учиться всё же была. Творческие дачи предоставляли такой шанс. Домов творчества в Союзе художников РСФСР было несколько. Самой главной для живописцев считалась дача им. Репина — «Академика», она находилась в Калининской области (ныне Тверской). Попасть туда считалось очень престижным. Были и другие: «Горячий ключ» под Краснодаром, дача им. Кордовского в чудесном старинном городе Переславле-Залесском (впоследствии дача для скульпторов), «Челюскинская» под Москвой (это место для графиков) и дом творчества «Дзинтари» под Ригой.

Местное отделение Союза художников рекомендовало для поездки туда своего кандидата, характеризуя его творческий потенциал и работоспособность. В Москве эта кандидатура или получала одобрение и путевку, или отвергалась. Многие молодые художники прошли через дома творчества, многие выросли в крупных известных мастеров, получив именно на этих дачах знания и отличный творческий заряд.

На «Академичку» впервые я попала в 1961 году, когда мне было всего 24 года. Это было прекрасное место — старая дача И. Репина — деревянный дом возле огромного озера. На берегу стоял «восьмигранник», удивительная деревянная постройка уникальной архитектуры, сохранившаяся чуть ли не с Екатерининских времен, с цветными стеклами в окнах. В ней проходили все наши собрания, там находился единственный телевизор, там иногда устраивались выставки или танцы.

Кругом рос сосновый бор, и в нем стояли старые одноэтажные, деревянные мастерские с печным отоплением. В каждой мастерской размещалось по три-четыре человека. Два корпуса мастерских вмещали около пятидесяти художников. Работали там по два месяца. Всё это называлось «потоком».

На даче жила общая любимица, большая черная собака Жук, которая признавала по запаху красок только художников. Художники же все ее обожали и часто не только подкармливали, но и поили вином. Во время завтрака в окно столовой просовывалась голова коня по кличке Серый, и конь получал угощение почти от каждого. Из под крыльца дома, ничуть не боясь людей, выходил выводок ежей, им всегда ставили блюдце с молоком.

Всех приезжающих художников встречал бессменный директор «Академички» Петр Николаевич Козельский. Еще при организации творческой дачи его назначили директором как хорошего хозяйственника. Это было в начале 50-х годов. И всю свою жизнь он прослужил здесь. Знал каждого, кто приезжал сюда хоть раз, и не только самих художников, но и их детей, и все их родственные связи. Он всегда помогал любому, был снисходителен к сильно пьющим. Тех, кто приезжал с женами и детьми, устраивал рядом в деревне. Он старался обеспечить всех красками, подрамниками, кистями и теплой одеждой. Его очень любили, хотя и посмеивались над его неправильной речью, смешными оборотами. Многие подражали ero голосу, а был он очень характерен — с высокими, кричащими нотами. На первом собрании нового потока он всегда произносил речь и заканчивал словами: «Давайте работать, работать, работать, но не пить. Я понимаю, что можно выпить 100, 200, 300 грамм и так далее, но не больше». Все смеялись, и многие пили «за… и так далее». Меня удивило то, что в первую нашу встречу он спросил меня о маме (она была на «Академичке» в начале 50-х). Он четко помнил, как ее зовут и что она делала, помнил А.А. Потехина, который был пятью годами позже, и других кировчан, хотя бы раз побывавших здесь.

Но самое главное — на «Академичке» царила дружная творческая атмосфера. Сюда собирались люди со всей огромной страны. Здесь были москвичи, ленинградцы, калининцы, художники из Ярославля, Воркуты, Липецка, Кирова, Казани и других городов. На два месяца художники получали бесплатное жилье, питание и мастерские. Сами покупали только холсты и краски. Даже на случай холода со склада выдавали валенки 42 размера и телогрейки, старые, но теплые, пропитанные масляной краской. В таком виде в основном и ходили художники зимой, никто на одежду не обращал внимания.

В каждый поток назначался руководитель. Это был уважаемый всеми художник, обычно из Москвы или Ленинграда. Он следил за порядком, ставил общие постановки, помогал, подсказывал, советовал. Руководители менялись. Так я побывала в потоках под руководством В. Сидорова, Н, Новикова, С. Скорикова, В. Токарева, В. Левитина, В. Гаврилова, В. Шелова и других известных мастеров.

Владимир Гаврилов, можно сказать, изменил мою жизнь, дал новое направление моему творчеству. Уже тогда он был почти классиком, мы ловили каждое его слово. Именно он впервые, наблюдая за мной, посоветовал очень серьезно заняться портретом. Владимир Гаврилов убедил меня в том, что именно портрет — самое сложное и интересное в живописи, и далеко не все могут его писать, а мне это дано. Я так и поступила. Писать людей мне очень нравилось. В каждом из них я находила что-то новое, каждый человек мне был интересен. Тогда я переписала всех художников, которые там были. И все мне с удовольствием позировали. После этого я уже всю жизнь серьезно занимаюсь портретом.

По истечении двух месяцев работы приезжала приемная комиссия из Москвы. В нее входили известные художники того времени. Они разбирали и оценивали работы. Если человек потрудился недостаточно хорошо, то комиссия имела право не зачесть его работу. В таком случае Союз художников города, откуда прибыл рекомендованный художник, должен был выплатить сумму, израсходованную на этого человека. Но за время моего пребывания на дачах такого не случалось. Все работали как одержимые, Вставали рано, возвращались поздно, иногда даже пропускали обеды или ужины. Еду им оставляли в столовой на ночь.

По приезде на дачу все знакомились, устраивали вечер встречи, а потом дружили, ходили на этюды, позировали друг другу, вместе гуляли и веселились. Среди художников было много балагуров, шутников, юмористов. Вечерами толпой посещали танцы в домах отдыха «Валентиновка» и «Серебряники», которые находились в трех километрах от дачи.

Подшучивали. Например, закрывали все двери к часу ночи и делали вид, что не слышим стука прогулявших, или подкладывали им на простыню крапиву и улиток. Иной раз наряжались привидениями и выли в лесу, встречая запоздавших. Чаще всего шутили над теми, кто был менее удачлив в творчестве. Иногда эти шутки переходили грань дозволенного и становились небезобидными. Помню, приехал художник из Подмосковья. Он привез с собой много совершенно одинаковых грунтованных картонок и принялся тут же за работу. Он не отличался талантом, но был очень прилежен. Каждый день он писал по три этюда: утро, день, вечер. Сколько ему ни говорили, что так нельзя, что это штамповка, что в этом нет ни чувства, ни цели, ни творчества, он не понимал этого. Тогда мы скопировали один из его этюдов с желтой луной, только луну сделали красной. Долго меняли этюды на стене. Он же, ничего не подозревая, удивлялся и приглашал всех посмотреть, как удачно положен мазок, как меняется краска при освещении. Художники, зная всё, поддакивали ему, восхищались, а потом от души смеялись, Так продолжалось два месяца. На комиссии обман раскрылся, наш товарищ был страшно обижен и зарекся никогда не ездить в дома творчества.

Вечером по дороге в «Валентиновку» и обратно шел запряженный в телегу старый конь Серый. Дорогу он знал и шел один. В его обязанность входило подобрать всех, кто не успел прийти к ужину. Художники это знали и не спешили тащить на себе холсты и тяжелые этюдники. При словах: «Эй, Серый!» — конь тут же останавливался и спокойно стоял, пока окликнувший его не уложит на телегу свои пожитки. Так он ходил по нескольку километров в день туда и обратно, собирая запоздавших. Серый был еще и удивительной натурой. Он мог неподвижно стоять часами именно в той позе, в какой его ставили. Очень у многих именитых художников в картинах или этюдах присутствует этот конь. На ночь он спокойно вставал на свое место в гараже, рядом с автобусом. Конь этот, отработав 15 лет на даче, должен был отправиться на мясокомбинат, но Владимир Токарев (ленинградский художник) выкупил его у государства в пользу «Академички», заплатив личные деньги. После этого Серый прожил еще долгую жизнь, служа художникам и искусству.

Мы часто собирались группами, брали «академический» автобус и ездили работать то на стекольный завод, то в г. Вышний Волочёк, то в Торжок или Удомлю. Торжок и Удомля удивительно хороши, Удомля — деревня на берегу огромного озера, где жил и работал известный художник Беляницкий-Бируля. А Торжок — старинный русский городок, с яркими домиками один над другим, построенными на пригорках. Многие художники нашли там свои темы.

Меня заинтересовал стекольный завод. Я ездила туда всё лето, написала множество этюдов с огненно-раскаленными печами и людьми, выдувающими стекло. Впоследствии моя картина «Стеклозавод» экспонировалась на зональной и республиканской выставках. Теперь она в Кировском художественном музее.

На Академической даче я была десять раз. Мне очень многое дал этот дом творчества. Общение с разными художниками, оценка себя, учеба, работа с натурой под руководством крупных художников, Сюда приезжали братья С. и А Ткачевы, А. Грицай, В. Федоров, Х Якупов, В. Токарев, Е. Табакова и многие другие, всех не перечесть. Некоторые купили себе дома в ближайшей деревне, работали там, а вечерами сходились на Академической даче, общались, разговаривали, шутили или играли в футбол.

Огромный интерес у меня вызвало появление на даче московской художницы Иры Вилковир. Она была лет на тридцать старше меня. Перед ее приездом мне много о ней рассказывали, но одно дело слушать рассказы и совсем другое — увидеть ее работы. В основном это были портреты, из них немало детских, поэтому мне было особенно интересно. Они были так выразительны, что я терялась в догадках, как это можно так увидеть человека. Меня восхищали ее работы. Прошло много лет, прежде чем я освободилась от ее влияния, хотя никогда больше с ней не встречалась.

Много разных художников прошло через мое сердце на этих дачах. С некоторыми я встречалась потом и лично, и на выставках, за творчеством многих следила. Не могу не сказать еще об одном удивительном художнике — мастере из г. Владимира Володе Юкине. Всех владимирцев объединяла одна черта — они писали ярко, цветно, красиво, создавали свою владимирскую школу, и эта школа действительно отличалась от всех других. Володя Юкин стоял у истоков этой школы. Он меня поразил методом своей работы: не писал с натуры, как все мы. Ходил, гулял, смотрел и делал в своем небольшом блокноте какие-то зарисовки, буквами обозначая цвет. У меня было полное впечатление, что Володя днем ничего не делает, а вечерами гоняет в футбол. И вдруг в одно прекрасное время он закрылся в мастерской и буквально неделю не выходил оттуда ни днем, ни ночью. Но когда показал свои работы, а их было пять или шесть, то все были потрясены. Работы он сделал прекрасные. Если это было солнце над деревней, то яркое слепящее солнце, оно резало глаза. Если это был снег, то всё кружилось в вихре, если дождь, то всё плакало.

Володя Юкин мне запомнился еще и тем, что он был ярый футболист. Тогда все без исключения играли в футбол. Как-то один из игроков подвернул ногу. Кем заменить? На глаза попалась я. Долго, бурно и серьезно обсуждали, считать меня за человека или за полчеловека (я была маленькая и очень худенькая). В конце концов меня поставили в ворота и решили не подпускать к воротам мяч, чтоб хоть как-то защитить своего вратаря. В противоположной команде играл Юкин. Он — огромный, с большой черной бородой — бежал на меня со зверским выражением лица, разбрасывая всех на своем пути, и я в ужасе не знала, куда от него спрятаться. На этом кончилось мое увлечение футболом. А вообще Володя был удивительно обаятельным, улыбчивым, добрейшим человеком. Но самое главное — замечательным художником.

Много можно писать и о других домах творчества, и о художниках, побывавших в них, но я стараюсь писать о самых ярких своих впечатлениях. Все эти многочисленные встречи делали свое дело, они формировали меня как художника, знакомили с другими методами работы.

На творческих дачах встречалось множество неординарных людей. Таковым художником и человеком была Клавдия Петровна Тимофеева из города Новосибирска. Как и где я с ней познакомилась, теперь и не вспомнить. Она встречалась мне постоянно почти на всех дачах. Помню, как-то на юге мы собрались писать этюды на пляже. Было очень жарко, а у нее не оказалось ни купальника, ни легкого костюма. Она пришла ко мне с просьбой из зимнего платья сделать ей что-то легкое. Начала искать такое, которое можно было бы быстро порезать и не подшивать. Свой чемодан она моментально разрыла как кучу мусора, на пол летели ее пожитки, и со словами: «Видно, я оставила платье на пляже!» — она сникла. Я же напомнила, что с пляжа она не могла идти через весь город без одежды. Снова прошли такие же поиски, и платье было найдено. Но, к сожалению, оно было не глажено «лет сто» и расправить его было невозможно. А найти утюг и погладить платье не было времени. Тогда Клавдия Петровна решила, что она сама срежет ворот и рукава, так как я на это не решилась. Тут же она взяла ножницы, вырезала огромный ворот, обрезала рукава и стала его примерять, Ворот оказался так велик и неровен, что ее грудь выскочила наружу. Это ничуть ее не смутило, сразу же она приняла решение сделать из платья юбку. В другой раз все были шокированы тем, что Клавдия Петровна, полностью замотав голову полотенцем, ни на кого не смотрит, ни с кем не разговаривает, а пробегает по двору дачи, натыкаясь на столбы. Когда я подошла и спросила, в чем дело, то получила ответ через полотенце: «Уйди скорей!» Через два дня она была снова славная, разговорчивая, уютная. Что же было? Объяснила просто: было плохое настроение, и чтобы оно не перешло на других, обмотала голову полотенцем и никого к себе не подпускала.

Мы сошлись еще и потому, что я ездила часто на дачи со своим сыном, а она с племянником. Мальчики вместе играли, ловили рыбу, и оба много рисовали. Ее Леня был на пять лет старше моего Андрея, однако они подружились, это нам развязывало руки и давало возможность работать.

Меня умиляло то, что придя ко мне в мастерскую, она всегда выражала бурный восторг, но однажды это кончилось плачевно. В мастерской стоял диван у окна, а спинка дивана была ниже подоконника. Вбежав ко мне и, как всегда, восхитившись, она упала на диван, от чувств сильно откинув назад голову, и со всего маха стукнулась о подоконник. Врачи нашли сотрясение мозга. Десять дней Клавдия Петровна лежала дома, а потом должна была поехать в больницу в г. Вышний Волочок, чтобы показаться врачу. К этому времени она уже пришла в себя, снова стала весела и общительна, и мы с мальчиками, провожая в больницу, посадили ее в попутку. Автобусы в то время еще не ходили. Это был огромный КАМаз, и именно в тот момент, когда шофер с силой хлопнул дверцей, закрывая ее, Клавдия Петровна выставила свою голову, чтобы попрощаться с нами. Тут уж она попала в больницу надолго, и мне пришлось доглядывать за обоими мальчиками.

Клавдия Петровна была старше меня. По возрасту она была ближе к моей маме, но ее почему-то никто не воспринимал всерьез. Это был человек с трагикомической аурой. Внешне она нисколько не походила на художницу. Небольшого роста, с крупными чертами лица, всегда веселая, непричесанная, неопрятная, она больше походила на техслужащую. И очень гордилась этим, потому что могла зайти на любой закрытый выставком, слушать рассуждения мэтров о наших работах, так как ее воспринимали как нечаянно зашедшую уборщицу. При всем том она оставалась отличным художником- акварелистом, что по тем временам являлось редкостью. Встречаясь со множеством людей, я впервые встретила акварелиста — картинщика. К тому же она была начитана, образована, прекрасно играла на рояле и пела, у нее был абсолютный слух.

На творческих дачах было много необыкновенных, смешных случаев, непредвиденных и забавных ситуаций, запомнившихся надолго, впоследствии становящихся почти анекдотами. Одним из таких был случай со мной и Ирой Вилковир. Мы писали работы на природе. Около нас ходила экскурсия из дома отдыха. Молодой человек, видимо, решивший показать себя с лучшей стороны, что-то объяснял женщинам, указывая на нас пальцем. Наконец он подошел и очень громко, чтобы все слушательницы поняли, какой он эрудит, спросил: «Ведь правда, вы этюдники?» Я опешила. А Ира серьезно и спокойно сказала: «Да, конечно, мы — этюдники и мольберты!» Экскурсия ушла, одобряя знания молодого человека.

Однажды в наш поток приехал мальчик, очень приятный, тихий, улыбчивый и обходительный. Не помню, из какого он города, но хорошо помню, что звали его Вася Серов. Он только что окончил институт, упорно и много работал, серьезно задумывался над композициями, успешно писал портреты. Ему все нравилось, и он нравился всем. И вот однажды по каким-то делам ему надо было съездить в Вышний Волочок. Он поехал… и вдруг неожиданно для всех (и для себя тоже) проигрался с какими-то незнакомыми мужиками в случайной забегаловке. Проиграл всё, что было при нем и на нем. При нем было немного — около двадцати рублей денег и небольшой чемоданчик. А на нем — рубашка, брюки, майка, хорошая обувь и т.д. Словом, остался он в одних трусах, хорошо еще, что ему позволили позвонить на дачу. Наши художники срочно собрали деньги, сбегали в магазин, купили одежду и к вечеру привезли Васю на дачу. Он так же улыбался и, стесняясь, просил прощения за то, что он без носков, так как денег на носки не хватило.

Я уже упоминала о ленинградском художнике Владимире Федоровиче Токареве. Упоминала в связи с тем, что он спас от смерти «академического» коня Серого, уплатив за него деньги. Это был интересный художник — во всех его работах свет, безоговорочная любовь ко всему, что он пишет. Прекрасно помню, как на «Академичке» он писал натюрморт с пеньком, и вдруг — ежик, такой милый, колючий. И сразу всё ожило, работа получилась. Владимир Федорович был художником первоклассным, он входил во все худсоветы и комиссии, его мнение очень ценили. Иногда походя он подсказывал какую-то маленькую деталь, оживляющую всю работу. Многие тянулись к нему. Он часто бывал в мастерских и беседовал с молодыми художниками, так как жил в своем доме в деревне — напротив нашей дачи, через озеро. В Ленинград ездил редко, по необходимости. Его дочка Наташа работала в библиотеке дома творчества. Каждый день она переезжала через озеро на лодке и шла на работу со своей собакой колли, Однажды я была приглашена к ним домой на какой-то праздник. Его жена Аля тоже знала всех, была доброжелательной женщиной и прекрасным художником.

И вот я у них в доме. Первое, что меня приятно поразило в прихожей на огромной тахте нежились три собаки: дог, колли и крупная дворняжка. Между ними ползали малюсенькие котята, которых собаки оберегали, старались не придавить. В другой комнате деревянная лестница поднималась на второй этаж, в ней было примерно ступенек пятнадцать, и на каждой восседало по кошке. Каких только не было — и черные, и белые, и серые, и рыжие, и пятнистые, и гладкошерстные, и пушистые! Навсегда запомнился мне этот дом, и даже не столько своей приветливостью и уютом, сколько восторгом к любому проявлению жизни. Мне показывали и другие комнаты — очень красиво сделанный самой хозяйкой камин, богатую библиотеку, множество живописных работ, но первое впечатление от животных — красивых, доброжелательных, холеных и довольных — у меня осталось навсегда.

В дальнейшем, когда я начинала мечтать, я непременно видела себя хозяйкой дома с огромным количеством живности. Но, к сожалению, в городской квартире трудно держать даже то, что дал тебе Бог, а это две собаки и три кошки.

Еще мне хочется отметить, что все без исключения ребята, с которыми я встречалась в домах творчества, были добрыми, обаятельными людьми. В мастерских непременно водилась живность, которой носили еду от своих обедов. В Переславль-Залесский я попала летом, когда в парке при доме творчества выводились птенцы у грачей. Многие падали с деревьев во время ветра, поэтому в каждой мастерской стоял ящик с двумя-тремя, а то и более птенцами, которых лечили, накладывали гипс на сломанные лапки, выкармливали. Если грачонок все же погибал, то это была трагедия для всех.

Часто я ездила в дома творчества с маленьким сыном Андреем. Впервые он поехал со мной, когда ему не исполнилось и шести лет. Как я уже писала, он обожал рисовать и рисовал много. Но именно там он почувствовал себя «самостоятельным художником». Меня поразило тогда отношение взрослых к ребенку. Все, кто работал со мной в мастерских, а это были ребята из Липецка, Братска и других городов, подбадривали его, учили, давали понять, что он полноправный член творческой мастерской ходили с ним вместе на этюды, а когда приехала приемная комиссия из Москвы, дали ему стенку, как всем остальным художникам, и он развесил свои работы наравне со взрослыми. Комиссия, в которую входили такие художники, как В. Сидоров, Н. Новиков, В, Кугач, В. Токарев и др., тоже очень серьезно отнеслись к работам ребенка. Возможно, они и улыбались про себя, видя взволнованного мальчика, но никто не показал вида, и вполне серьезно разбирали и отмечали его успехи и недостатки. И так было не раз. Я думаю, что это сыграло большую роль в формировании моего сына как художника.

В последующие годы я бывала на даче Кордовского и несколько раз в «Горячем ключе». В доме творчества «Дзинтари» я тоже побывала однажды, но обстановка там мне не понравилась. Уже тогда, в 1967 году, меня неприятно задело отношение к русским. С подобным явлением я не встречалась нигде. Творчества почти не было. Вечерами молодежь гужевалась в барах, выкрикивала антирусские лозунги, не отвечала нам на вопросы, делая вид, что не понимает русского языка, Многие всячески старались подчеркнуть свою неприязнь. Всё это мне показалось тяжелым, угнетало, и мы с Андреем уехали домой через две недели, не дождавшись конца потока.

Последний раз на Академической даче я побывала в 1986 году. Рабочая обстановка осталась та же. Построили отличные мастерские, светлые и просторные, на два человека. Жилье тоже стало комфортным. Прекрасный клуб, большая столовая, словом, всё сделано отлично, но дача потеряла какую-то теплоту, уют. Художники, живущие отдельно, стали более обособлены, менее контактны, уже не стало таких прекрасных вечеров и сборищ, где все были друзьями. Давно нет Жука, встречавшего художников веселым лаем, нет Серого, который был неотъемлемой частью старой дачи. Словом, современный дом творчества утратил свою прелесть, по крайней мере, для меня.