Школа

Перед школой мама подарила мне на день рождения крошечного щенка — это была дворняжка, маленькая, черная, с белыми пятнышками на морде и лапах, которая прожила в нашей семье более семнадцати лет. Назвали мы ее с братом в честь героя книги Волкова «Волшебник Изумрудного города» Тотошкой. Впоследствии она стала просто Тонькой. Помню, она была очень ласковая со своими и чрезвычайно злая с незнакомыми. Мы безумно любили эту собаку, она ела, пила и спала вместе с нами, она принимала участие во всех наших играх и походах. С тех пор я всю жизнь держу в доме собак .

В школу я пошла в 1944 году. Это был еще военный год. Было холодно и голодно. Мы учились в огромном, почти не отапливаемом здании клуба Демьяна Бедного. Это здание когда-то принадлежало женскому монастырю, оно было темное и сырое. Холодные маленькие классы; длинные неосвещенные коридоры, которые мы пробегали на бешеной скорости, так как боялись и «привидений», о которых постоянно говорили между собой, и «мертвецов»: на первом этаже был еще не расформирован госпиталь, а во дворе валялись гипсовые руки и ноги. Единственное, что осталось с той поры навсегда, — это страх, холод, замерзающие чернила, которые мы носили с собой, газетная бумага, на которой нас учили писать первые буквы, и вечный голод. На следующий год класс расформировали, перевели в здание настоящей школы на ул. Свободы (теперь это Вятская гуманитарная гимназия) и начали нас учить снова с первого класса.

В этой женской школе №29 я проучилась 10 лет и окончила ее в 1955 году, К тому времени, когда мы пришли, школу только что освободили от госпиталя, но первый этаж был еще занят лечебными помещениями.

В первых классах мы с Женей очень часто пропускали занятия в школе. Пропускали их все, Это были вынужденные прогулы. В стране отменили карточную систему распределения продуктов, и сразу в магазинах появились огромные очереди за хлебом. Я помню, как мама в четыре часа утра занимала очередь, и когда очередь подходила уже близко к магазину, она бежала в школу, брала нас с занятий. Хлеб был черный и тяжелый, его выдавали по два килограмма (таков был вес буханки) в одни руки, неважно, кто его покупал, младенец или старик. Сколько человек стояло в очереди, было невозможно сосчитать, так как она растягивалась на несколько кварталов и продвигалась очень медленно, ведь к каждому, когда он подходил к магазину, присоединялась вся его семья, Но никто не возмущался, не ругался — все были в одинаковом положении. 3ато купив хлеба на всех, мы могли два, а то и три дня не ходить в магазин. К счастью, это продолжалось не больше года. С тех пор хлеб — это святыня, и выбрасывать его недопустимо для нашего поколения.

В последующие годы школа преобразилась, ее жизнь стала входить в свою нормальную колею. Наш класс, в котором учились только девочки, был удивительно дружным, Все десять лет мы старались хорошо учиться, к отстающим прикреплялись отличники, чтобы помогать в учебе, непременно все мы посещали по два, а то и три кружка — тогда это было принято. Все ходили в школьный хор. Хором руководил Джон Гербертович Тунгал — музыкант и композитор, окончивший консерваторию и сосланный в Вятку из Латвии по политическим мотивам. Это был молодой красавец, боготворивший свою работу. Мы, девчонки, все были в него влюблены и потому ходили в хор с превеликим удовольствием.

После окончания первого класса мама отдала меня учиться в музыкальную школу. Она очень хотела, чтобы мы с Женей развивались разносторонне, разбирались в музыке, могли бы при случае спеть или сыграть. Школа была одна на весь город, желающих поступить много, потому конкурс был велик. Тогда каждая девочка мечтала учиться музыке. Я была не исключением — любила петь, знала много песен. Меня прослушали и приняли, но учебы не получилось, так как у нас не было фортепьяно, Я ходила заниматься ежедневно за шесть кварталов к маминым старым знакомым, у которых могла играть на инструменте. Потом что-то не сладилось, и я перестала у них заниматься. Учиться музыке мне нравилось, меня завораживали даже слова: «сольфеджио», «ноты», «хор», «композиция». Мама купила у А.И. Деньшина так называемую «расшиву». Это была старая фисгармония, давно переделанная Александром Ивановичем в складной стол. Вместо клавиатуры выдвигалась доска, на которой мне нарисовали клавиши. Вот на ней, без звука, я играла гаммы, разучивала небольшие этюды и песенки. Через год мое музыкальное воспитание закончилось, так как знакомых с инструментом мы так и не нашли. Расшива же (видимо, от слова «расшивать» — раскладывать) нам служила еще двадцать лет. Это был стол, внешне похожий на пианино, но с большим количеством полок, полочек и ящиков. Она (расшива) была отдана моему брату, там он хранил свои любимые книги, инструменты, на ней учил уроки, делал модели кораблей и тут же ставил их на многочисленные полки. У нас в комнате стояли три кровати, книжный шкаф, стол, три стула, тумбочка и эта расшива. Она была красива, вместительна и любима нами. А с музыкальной школой было навсегда покончено, и всю жизнь я завидовала тем, кто смог выучиться музыке.

Но вернусь к общей школе. Никогда не было в нашем классе разделения по национальностям. Уже много лет спустя после окончания школы я с большим удивлением узнала, что у нас учились и украинки, и татарки, и еврейки, и даже узбечка, хотя фамилий, ярко выражающих национальность, никто не скрывал, просто на это не обращали внимания. И сейчас, по прошествии пятидесяти лет, мы встречаемся друг с другом с удовольствием. Хотя люди все разные: кто-то с высшим образованием, кто-то только со школьным, кто-то стал профессором, а кто-то работает дворником. Но все мы одноклассницы и потому как родные.

Буквально сейчас, когда я пишу эти воспоминания, мне позвонили из нашей школы и сообщили, что состоится встреча выпускников 1955 года. С самого утра я находилась в приподнятом настроении, с самого утра названивал телефон, беспрерывно кто-нибудь из класса напоминал, куда и когда я должна прийти. И вот встреча состоялась. Оказывается, не только у меня было подобное настроение. Встретились действительно родные люди. В выпуске этого года было четыре десятых класса. Из нашего класса в тридцать два человека пришло только четырнадцать. Некоторых уже нет на белом свете, многие живут не в Кирове и не сумели приехать, иные не смогли прийти по состоянию здоровья. Но мы не забыли никого: просмотрели все фотографии с 1 по 10 класс. Вспомнили учителей, всевозможные случаи и эпизоды из нашей жизни, вечера, проводимые в школе, побывали в классах и кабинетах, где учились, сфотографировались за общим столом и на большой школьной лестнице. Словом, на несколько часов мы снова стали девочками, подростками, девушками, словно и не было прошедших пятидесяти лет.

Тогда, в те далекие годы, мы с нетерпением ждали большой перемены, потому что в класс приносили булочки — маленькие, черные, но, как нам тогда казалось, необыкновенно вкусные. Эти булочки раздавали всем по штуке бесплатно.

Постепенно в школе появились столовая, зал, кабинеты, всевозможные кружки, пионерская комната и т д., как и сейчас в любой школе. Только дисциплина с первого по последний класс была почти военная. Никто никогда не мог перечить учителям, тем более завучу или директору школы. Любое пожелание старших было почти приказом.

Еще хочется отметить, что в нашем классе, как и во всей школе, дети очень много читали. Читали всё подряд, что попадет под руку, но в основном литературу о прошедшей войне.

Все мы мечтали быть похожими на Зою Космодемьянскую, на Олега Кошевого, на Александра Матросова, на Алексея Маресьева и других героев войны. Но был эпизод в школе, когда две наши одноклассницы, начитавшись Марка Твена, нам в то время неизвестного, решили уехать на Миссисипи. Они насушили сухарей и сбежали из дома. Сняли их с поезда под Горьким. Хорошо помню, как понурые они сидели в учительской, а мы с любопытством заглядывали туда. Сбежавшие девочки казались нам необыкновенно смелыми и таинственными. До сих пор помню их фамилии — это Тома Мориц и Лена Калинина. То ли их перевели в другую школу, то ли еще куда, но у нас в классе они уже не появились. Этот эпизод вызвал огромный интерес к писателю.

В школьные годы я много болела ангиной. Я лежала, ничего не делая, и читала. В обед прибегала с работы мама, давала лекарства, с беспокойством спрашивала, как я себя чувствую, кормила и снова убегала, а я читала и читала. В эти дни моя тумбочка была завалена книгами. Тогда-то я и перечитала Майн Рида, Жюль Верна, Марка Твена и всё, что было интересно нам в то время. С возрастом литературный вкус стал другим, но интереса к книгам я не потеряла и сейчас. Брат же мой Женя в то время бредил морем. Он бесконечно перечитывал книги о всевозможных путешествиях, мечтал стать капитаном. Еще не учась в школе и не имея представления о географии, он хотел заработать денег и купить билет в «дальние страны».

В 1947 году, через два года после окончания войны, мы впервые поехали в Ленинград. Мама очень много рассказывала нам про него. Город-герой, город-красавец, город революции, город Ленина (как все тогда считали), город музеев и дворцов. Мы с нетерпением ждали встречи с ним. Мы ехали в гости к дяде Вале, маминому старшему брату. В такое долгое путешествие семьей отправлялись впервые.

И вот мы уже в поезде. Мама взяла с собой полную сумку еды. Как только поезд тронулся, все приступили к завтраку, Есть вареные яйца с хлебом и запивать их сладковатым чаем в поезде было очень вкусно. Мы часами смотрели в окно, влезали на верхнюю полку, прыгали с нее, радовались путешествию. В то время поезд до Ленинграда шел более сорока часов. Но нам хотелось все ехать и ехать. И вот мы проезжаем Тихвин. Хорошо помню разрушенный вокзал этого города и несколько черных, опаленных мертвых деревьев. Мама объяснила, что тут шли сильнейшие бои.

Ленинград нам очень понравился даже в том виде, в каком он был тогда. Мы шли по Невскому проспекту с поезда пешком ранним утром, и мама рассказывала нам про архитектурные ансамбли, издали показывала храм Спаса-на-Крови, Михайловский замок, улицу Росси, Казанский собор и, наконец, Зимний дворец — всё это мы увидели в первое утро нашего пребывания в городе. Затем перешли Дворцовый мост, на Васильевском острове жил наш дядя. Дядя Валя, Валентин Анатольевич Шпак, был крупным ученым-археологом, он преподавал в институте, имел звание, имя и непререкаемый авторитет среди ученых. Мы поселились в его огромной, темной и мрачной квартире. Такой она была потому, что находилась на самом дне «колодца» — с четырех сторон застроенного, закрытого двора. Это был типичный двор из прозы Ф. Достоевского.

Нас встретил страшный, сильный бульдог, настроенный однако очень доброжелательно. В Кирове таких собак не было, и мы испытывали восторг от знакомства с этим страшилищем. Сам дядя Валя, его жена и дочка Лена очень обрадовались нашему приезду. Они почему-то не ожидали нас — письмо не дошло, а телеграмм не было. Мы знали их и раньше, так как во время блокады они жили в г. Халтурине и приезжали к нам в Киров.

Целую неделю мы осматривали город. Еще стояло множество разбитых, разрушенных домов, некоторые были закрыты огромными листами бумаги, фанеры или клеенкой. Но кое-какие музеи уже работали, хоть и не полностью. Мы побывали в Эрмитаже, в Русском музее, сходили в Исаакиевский собор и, конечно, к памятнику Петру Первому. Долго гуляли по набережной около академии художеств, где учились папа с мамой, и удивлялись стоящим там сфинксам. Возила нас мама и в пригороды. Там мы осматривали парки с изуродованными от разрывов деревьями, Конечно, ни один дворец не работал — они стояли в руинах, и было трудно представить, что когда-то их можно будет восстановить. Побывали мы и на Пулковской высоте, где совсем недавно шли бои. Впечатление от этой первой поездки в Ленинград осталось на всю жизнь. А брат просто влюбился в город, так как он впервые увидел настоящее море, огромные корабли у набережной, нарядных, в морской форме курсантов, офицеров и моряков.

Как и все ученики, в свое время я вступила в октябрята, пионеры, потом в комсомол. Как и многие девочки, ходила во Дворец пионеров — в кружок танцев и театральный. Театральный кружок меня особенно привлекал. Мы ставили большие пьесы типа «Ее друзья», «Снежная королева, «Снежок», т.е. именно то, что шло в детских театрах того времени. Большинство девочек увлекалось театром. Особенно обожали наш ТЮЗ. Ходили на все постановки, любимые смотрели по нескольку раз. Были и боготворимые нами артисты: Баскаков, Чалова, Юдникова, Мышкина, Ригерт, Черепанова и др. В нашем театральном кружке мы, конечно, старались им подражать.

Люди нашего поколения в основном выросли ответственными и самостоятельными. Эти черты закладывались тоже в школе. Учащиеся старших классов возились с младшими: организовывали художественную самодеятельность, водили их на экскурсии, рассказывали или читали интересные истории, иногда просто играли с ними и обязательно следили за их успеваемостью, Это были вожатые. Наиболее инициативных девочек, начиная с шестого-седьмого класса, назначали вожатыми к младшим. Каждый класс имел своего вожатого. За вожатым дети бегали, как нитка за иголкой. На переменах жаловались на забияк, тут же решали какие-то проблемы, хвалились своими успехами. Вожатых любили, не боялись и доверяли им. В те годы многие девочки мечтали стать учителями, и мы с удовольствием возились с малышней, подражая своим любимым педагогам. Вожатая была и старшей сестрой, и подругой. Я сама несколько лет работала вожатой в третьем, четвертом и пятом классах. За этот класс, доверенный тебе, отвечаешь,любишь его, знаешь всех и очень хочешь, чтобы именно твой класс стал лучшим в школе. Такая работа формировала характер и самих вожатых.

Еще в то время в школах были распространены тимуровские команды. Мы были увлечены героями книг Аркадия Гайдара и, естественно, эти команды были созданы по примеру Тимура. Дети старались помочь старикам, малышам и часто опекали неблагополучные семьи. Так развивались доброта, сочувствие, сопереживание, а в жизни это важно.

Во дворах же были свои особые игры, в которых принимали участие не только дети соседних домов, но иногда молодежь и пожилые люди. Вот перечень только некоторых из них: прятки, «клумбамба», гуси-гуси, «штандер» и др. Вспоминая о них, я сейчас сама удивляюсь названиям. Хотя бы «штандер» — что это значит, и откуда эта игра? В нее могло играть неограниченное количество людей. У водящего был мяч, все разбегались, он кричал это загадочное слово, играющие замирали в той позе, в какой их застало окончание команды. Водящий подбирал себе объект и кидал в него мяч. Тот, если мяч попадал в него, становился водящим. В «клумбамба» играли порой по нескольку часов. Две шеренги сцепившихся руками ребят становились друг против друга, выкрикивали странные слова — их знали все. Выбирали одного игрока, который бежал и разрывал стоявшую против него цепочку. Победив таким образом, он брал «трофей» — кого-нибудь из ребят разорванной шеренги — и вел в свою. Если не разрывал, то оставался у «противника». Эти игры сплачивали нас, заставляли дружить и ценить коллектив.

В детстве мы часто играли в войну, разделяясь на наших и «фрицев». «Фрицев» обычно назначали силой, потому что добровольно стать немцем никто не хотел — это было позором. И хотя «немцы» были понарошку, но дело доходило до драк, и заигравшись, мы могли избить противника по-настоящему. Но в то же время не помню ни одного случая из своего детства, чтобы кто-то мучил кошку или собаку. Наоборот, наши малюсенькие плюгавенькие собачонки Тотошка, Моряк и Тузик обязательно принимали участие в играх, «охотясь» вместе с нами за врагами и, естественно, помогая «нашим», «русским».

Иногда целыми вечерами, затаив дыхание, мы рассказывали страшные истории. Наше детское общество отражало жизнь взрослых. Были в нем непререкаемые авторитеты, были нелюбимые «предатели», были маменькины сынки. Помню, как невзлюбили одну девочку, считая её ябедой, и очень жестоко, как я сейчас понимаю, расправлялись с ней, рассказывая жуткие небылицы. Напугав ее до смерти, все быстро убегали, оставив на крыше одну (почему-то эти россказни всегда происходили на крыше дровяников поздним вечером) — ей же предстояло идти по темной лестнице, где недавно упал и умер ее дед. А мы радовались, считая, что ябеда это заслужила.

В дни школьных каникул дети города, не уехавшие в пионерские лагеря, часами пропадали на пляже. Нас отпускали совершенно свободно, иногда на целый день. Моста, который мы знаем сейчас, тогда не было. Ближе к лету ставили понтонный мост через Вятку от Трифонова монастыря до Заречного парка. Сюда спускалась вереница пеших людей, велосипедистов и мотоциклистов, грузовых и легковых машин. Мост трясся и качался под шумной и нарядной толпой. Почему-то именно у моста тогда сидели нищие. Инвалиды показывали рубцы, раны, культи, и люди подавали милостыню.

Утром вереница людей двигалась из города в парк, а вечером — обратно. Среди горожан и мы бежали на пляж. Часто проводили там целые дни. Если приходили рано, то собирали ракушки, ловили мальков в банки. Этой добычи всегда было много. Весь пляж по утрам был изборожден длинными следами передвижения живых существ и отходами вороньих пиров. Конечно, купались, загорали, прыгали с моста, играли в мяч.

Почти полное исчезновение ракушек и мальков я обнаружила в семидесятые годы, когда повела на пляж своего маленького сына. Я очень расстроилась, не найдя то, о чем рассказывала своему ребенку.

В последние школьные годы очень ярким воспоминанием остался каток. Каждое воскресенье (субботы тогда были рабочими) на стадионе «Динамо» проводили бесплатные массовые катания. Казалось, весь город шел на стадион. Собиралось огромное количество народа самого разного возраста: тут были и дети, и пожилые, но в основном, конечно, молодежь. От яркого освещения, громкой музыки, от сверкающего льда и всеобщего кружения создавалось ощущение праздника, морозного и веселого. Здесь встречались друзья, назначались свидания, происходили неожиданные знакомства. Коньки носили с собой, привязывали к валенкам, но их можно было и взять напрокат на стадионе.

За все годы детства и юности я не помню ни одной оттепели зимой, Зимы были холодные и солнечные. Уже с четверга девочки в школе говорили о катке. В классе всё время слышалось: «На каток идешь? — Конечно. — А ты?— Обязательно!» В нашем доме, за запакованными окнами, с шести часов вечера каждое воскресенье была слышна музыка со стадиона. На месте уже не сиделось, мы хватали коньки и бежали кататься.

Когда я начала писать эту рукопись, то неожиданно встретила свою давнюю приятельницу, жившую когда-то на нашем дворе. Мы разговорились и по вспоминали прошлое о городе. На улице Энгельса, недалеко от театра — там, где сейчас стоит дом с кафетерием «Колобок», был парк Первомайский. Туда нас часто водила бабушка. Еще мы ходили на Пупаревский рынок на ул. Карла Маркса, между улицами Степана Халтурина и Труда. Этот рынок во время войны выручал многих. Тут торговали, кажется, абсолютно всем: коровами, лошадьми, молоком, маслом, овсом, мясом, предметами обихода, старой одеждой и обувью.

Словом, это была огромная барахолка. Бабушка меняла там кое-какие вещи на что-нибудь съестное и иногда покупала нам семечек. Был в городе и второй большой рынок — Верхний, на месте нынешней филармонии. Он был солиднее, богаче, но почему-то в то время мы больше пользовались Пупаревкой. Затем мы с подругой вспомнили и другие места: Халтуринский парк, сад «Аполло».

О парке имени Степана Халтурина (сейчас ему возвращено старое имя — Александровский сад) мне хочется рассказать чуть подробнее. Сложилось так, что и в своем детстве, и теперь я живу почти рядом. Хорошо помню тенистый тихий сад с главной аллеей, аккуратно посыпанной красным, мелко битым кирпичом, с купами сирени и акации, через которые парк почти не просматривался. Песчаные дорожки, ответвляясь от главной аллеи, вели в глубь парка. На них под деревьями стояли скульптуры: «Девушка с веслом», «Олень», «Пионер» и другие. На центральной аллее перед ротондой был расположен небольшой фонтанчик, в центре которого сидящая девушка высоко поднимала цветок. Из него струилась вода. Эту скульптуру делала мама, и выполнена она была в цементе.

В простые дни в парке царили тишина и порядок. Гуляющие спокойно сидели на скамейках, читали, занимались с детьми или беседовали между собой. По выходным дням парк оживал. Там, где сейчас находится сцена и без конца, надрываясь, орет радио, стоял деревянный, очень красивый, с опоясывающим все здание длинным балконом двухэтажный летний театр. Сюда на гастроли ежегодно приезжали артисты из разных городов страны. Этот театр был любим и очень посещаем. В него нас часто водила мама. В антрактах люди выходили на ярко освещенную, заросшую травой лужайку, гуляли по тихим аллеям, ели мороженое и возвращались обратно по контрамаркам. Тут мы с братом впервые видели оперетты: «Марица», «Вольный ветер», «Принцесса цирка» и другие.

Недалеко от театра находился летний кинотеатр повторного фильма. Тоже деревянный и не отапливаемый.

Именно там мы смотрели трофейные фильмы, привезенные из Германии после войны, со звездами Голливуда Франческой Гааль, Вивьен Ли, Диной Дурбин. Вход в кинотеатр стоил десять копеек, однако мы, детвора, просачивались сквозь стены в щели, у нас там были свои лазы, и бегом бежали на первый ряд.

Еще в саду работала библиотека, клуб шахматистов, комната смеха. Вечерами по выходным молодежь посещала танцплощадку. Часто на ней играл оркестр под управлением Соломона Сахара. Его все знали, любили и старались попасть сюда именно в те дни, когда он играл. Около танцплощадки всегда дежурила милиция, поэтому особых безобразий и беспорядков не было. Позднее театр и кинотеатр снесли, вырубили сирень и акации, дорожки закатали асфальтом.

Сейчас летом парк превращается в увеселительно-торговый центр, где продают пиво, напитки, всевозможную еду: чипсы, сухарики, мороженое, шашлыки. Несмотря на множество поставленных урн, кругом валяется бумага, пластиковые пакеты, бутылки, одноразовые стаканы, банановые корки, подсолнечная шелуха. Прекрасный парк превращен в помойку. Кроме того, постоянно орет музыка, не дающая посетителям ни общаться друг с другом, ни отдыхать, ни думать.

В конце пятидесятых годов на семидесятилетний юбилей Сталина в парке на берегу был организован цветник необыкновенной красоты. В центре стояла пятиметровая ваза с портретом вождя, сделанным из цветов. Цветник этот поддерживали служащие парка еще много лет. Тут не раз проходили областные выставки цветоводов, народ любил приходить сюда. Здесь было всегда нарядно и оживленно, К сожалению, теперь на этом месте растет только репейник. Неоднократно администрация парка старалась засадить этот пустырь сосенками и елочками, но нынешние посетители парка безжалостно ломают посадки или вырывают деревца с корнями.

В эту же ночь, после разговора и воспоминаний с подругой, я увидела чудесный сон. Как наяву, я прошла всю улицу Коммуны (теперь ул. Московская) от реки до театра. На набережной я видела два новых дома, которые стоят и сейчас, цирк «шапито» в сквере, памятник С. Халтурину, булыжную мостовую на улице Ленина, гостиницу (тогда госпиталь), напротив нее, наискосок — горком партии (теперь центральная поликлиника), на улице Свободы — крашеный кривой двухэтажный домишко с вывеской «Фото», синий круглый пивной ларек на месте Дома художника. Дальше шли деревянные домики с балконами и крылечками на месте здания телефонной станции. На улице Володарского — скверик со скамейками и маленьким фонтанчиком. За ним полуразвалившееся здание кинотеатра «Прогресс» с афишей, выступающей над тротуаром, здание еще не надстроенной двухэтажной школы №22, театр с еще плоской крышей, без фронтона, и наконец во дворе старого музея — флигель с палисадником в ярких желтых цветах — мамина мастерская. Всё это приснилось так ясно, четко, во всех деталях, как будто бы я по-настоящему вернулась на 60 лет назад. Удивительное дело, память сохранила всё, и было очень приятно вернуться туда и снова увидеть улицу детства.

В 1953 году весной умер Сталин. Я очень хорошо помню тот день. Всюду вывесили траурные флаги, по радио бесконечно передавали классическую музыку, и голос Левитана повторял и повторял слова о заслугах нашего вождя. В школах отменили занятия, проходили траурные линейки, все плакали навзрыд — как ученики, так и учителя. Для нас, воспитанных в те годы, смерть Сталина действительно казалась трагедией. Люди не представляли, как жить дальше без вождя, без руководителя, без главного идеолога. Государство в свое время сделало всё, чтобы граждане чувствовали невосполнимую потерю. С детского сада воспитывали в нас поклонников советской власти, с первых дней жизни, с первых слов начиналось внушение полного подчинения и благоговения перед именами «Ленин» и «Сталин». В детских садах главной фразой было; «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Мы только что пережили самую страшную и кровопролитную войну, бойцы на фронте кидались в атаки и умирали со словами: «За Родину, за Сталина!» Родина — да, но при чем тут Сталин, тогда никто не задумывался. В школьном хоре мы пели песни: «Сталин — наше знамя боевое, Сталин — нашей юности полет, с песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет», а хором при этом руководил репрессированный талантливейший человек.

Что это было за наваждение, я до сих пор не пойму, Как вышло, что огромный народ поднял на щит и полностью подчинился одной личности, причем очень жестокой и заурядной, Но так было, и это была трагедия.

Мы с братом примерно через год после смерти вождя ездили с экскурсией в Москву и были в мавзолее, когда там стояли два гроба рядом — Ленина и Сталина. Я первый раз была в мавзолее и помню, что на меня это произвело гнетущее впечатление. Два небольших человечка, как восковые фигуры, лежали в гробах. Не осталось ни величия, ни славы, ни страха, словом, ничего, кроме разочарования от увиденного. Но тогда в мавзолей стремились все и выстаивали огромные очереди, чтобы попасть в него.

Уже после разоблачения культа личности оказалось, что почти в каждой семье были репрессированные. Мы не были исключением, но прежде это была глубокая тайна, и никто никогда об этом даже не упоминал. После смерти Сталина приехала к нам мамина сестра из г. Халтурина тетя Маня, она радовалась смерти тирана и рассказывала, как мне тогда казалось, невероятные вещи, наши семейные трагические истории. Я с возмущением слушала ее, не верила и вполне искренне считала ее предателем Родины. Уже намного позднее я поняла, какую страшную роль играло воспитание — внушение безоговорочной благодарности власти, которая, в сущности, мало интересовалась народом и не жалела его.

Школу я окончила в 1955 году. Как положено, прошел пышный выпускной вечер, на который нам разрешили пригласить мальчиков из соседней школы. Родители сшили новые красивые платья выпускницам, и мы гуляли целую ночь.