С мамой в мастерской

Рисовать в школе мне никогда не хотелось, и рисовала я только на уроках. Зато мы с братом ходили в студию, которую вела мама с художниками. В основном там занимались молодые люди, окончившие училище, но не получившие высшего образования из-за войны. Они с большим желанием вспоминали и восстанавливали свою профессию, внимали каждому слову мамы, каждому ее замечанию.

В самих же художественных мастерских шла творческая работа. В одном углу за шторой работала мама, в другом — А. Потехин, за другими шторами — М. Кошкин и С. Мезенцев. Во второй половине флигеля находились скульпторы В. Рязанцев и В. Росляков, там же помещались форматоры.

Хотя в это время мастерские жили за счет модных тогда ковриков, набиваемых масляной краской на старых одеялах, которые приносили заказчики, небольших скульптурок, сделанных нашими художниками и тиражированными в гипсе, копиями портретов Сталина и всего политбюро, но это работа была для заработка. Все же силы отдавались творчеству. Художники делали всё возможное, чтобы участвовать в крупных выставках.
В те годы мама написала такие картины, как «Школьники», «Побег Дзержинского из Кайской ссылки», «Сходка», «Сельская лаборатория», «Аттестат зрелости». Несколько портретов, среди них портрет старейшей дымковской мастерицы Е.А. Пенкиной, и др. Почти все работы этих лет были приняты на республиканские и всесоюзные выставки.

Любая творческая работа поощрялась. Хорошо помню, как одну из картин Потехина приняли на республиканскую выставку, но посоветовали доработать. Тут же ему выделили мастерскую, создали все условия, и он, не возвращаясь домой, в Москве доработал картину. В то время А.А. Потехин был одним из самых известных и ведущих художников-живописцев г. Кирова. Он, прошедший всю войну, сделал очень выразительные, но эмоционально гнетущие работы на военные темы — такие, как «Кенигсберг пал», «Подвиг Юрия Смирнова» и другие. Когда он работал над картиной «Подвиг Юрия Смирнова», мы, дети, боялись заходить к нему в мастерскую: было действительно очень страшно смотреть на безжизненное тело нашего бойца, распятого фашистами. Если бы было наоборот — распяли бы фашиста, мы бы только радовались. Патриотизм был главной чертой всего нашего поколения.

А.А. Потехин жил один. Он вырос в детдоме, не имел никаких родственников, поэтому особенно ценил своих друзей. Он так и не женился, не завел семью, несмотря на то, что очень любил детей. С нами, совсем еще маленькими, занимался с большим наслаждением, рассказывал сказки, показывал фокусы, и мы с братом были очень привязаны к нему.

Алексей Александрович был выдумщик, и с ним всегда происходили какие-то курьезные истории. В старой мастерский стоял скелет человека. Его художники неоднократно рисовали. Однажды, когда мы с братом сидели в мамином закутке, вдруг поднялась штора, и Алексей Александрович появился перед нами в белой простыне с черепом вместо головы. Нашему восторгу не было предела. Был случай, когда мама, Потехин, Кошкин и Рязанцев решили сходить в кино. Билеты были куплены заранее. Все ушли, а Потехин почему-то опоздал. Он прибежал к началу сеанса, но оказалось, что билет остался в мастерской. Вернувшись и обыскав всю мастерскую, он нашел его в мусорном ведре. Вымыв билет, он положил его на печку сушиться и снова пошел в кино. Там его снова не пустили, т.к. билет остался на печке.

Подобных случаев было множество. Сохранились детские впечатления о том, как Алексей Александрович освобождал кошку из трубы, в которую она почему-то попала. Как влезал он на огромное дерево во дворе музея, доставая сидевшего там котенка. В новом здании Дома художников, где уже не было ни кошек, пи собак, он приручил обычную мышку, и она ела у него с руки.

Как и многие художники того времени, он жил только своим делом. Потехин начал серьезно работать над образом Сталина. К теме он подходил долго и мучительно, был убежден в ее необходимости, потратил много сил и времени. Но эти работы, а их было много, не получили признания, так как Сталин умер, изменилось время — произошло разоблачение культа личности, и большая часть творчества Алексея Александровича стала невостребованной. Это его надломило. Он пошел преподавать и уже скоро потерялся как художник. Но многие его работы (очень неплохие) хранятся в нашем музее. Они правдиво и глубоко отражают то страшное время и людей, верящих в свое право жить мирно и счастливо.

Особо мне хочется вспомнить Михаила Михайловича Кошкина. Этого человека, как и Потехина, я знала с самых первых лет жизни. Мои родители очень сдружились с Кошкиным, когда мы приехали в Киров. Он в это время работал директором художественного музея, очень любил живопись и скульптуру. Первое время Кошкин пытался писать этюды, но у него был дефект зрения — он путал цвета, По этому поводу ходили невероятные легенды, одна из них была о том, как он купил на брюки ярко-красный материал вместо темно-зеленого. Щеки у девушек рисовал зеленые и говорил, что это очень красиво.

Художественного образования у него не было, он пришел из самодеятельности и поэтому со вниманием ловил каждое слово моего отца. Тот и посоветовал ему заняться скульптурой. Первое произведение Кошкина — это портрет моего папы. Он был сделан до войны, с натуры. В его создании отец принимал самое непосредственное участие: показывал, как и что делать, рассказывал об анатомии и т.д. Эта скульптура до сих пор находится у меня дома. Папа там очень похож, портрет получился на славу. Впоследствии Кошкин стал работать самостоятельно, но в его творчестве не было композиций с фигурами, а только то, что он хорошо усвоил от своего учителя. В основном это были портреты, часто вождей — В. Ленина и С. Кирова — во множестве вариантов. Некоторые его работы были очень удачны. Помню портрет врача Н. Епифанова, портрет известного председателя колхоза П. Прозорова, портрет мастерицы дымковской игрушки О. Коноваловой и др. Особенно удался портрет Анисьи — старушки, жившей при мастерских. Эту работу закупил Русский музей. Анисья выполнена в дереве. Автор оставил корявость и сучки, дерево обработано только на лице старушки. Всё вместе создает образ древней простой российской женщины, прожившей тяжелейшую жизнь.

Особая заслуга М.М. Кошкина в том, что он был организатором и бессменным, в течение двадцати лет, председателем Кировского отделения Союза художников РСФСР. Во время войны Михаил Михайлович (он не был на фронте) наладил дружеские отношения с властями города, поэтому все художники, эвакуированные из Москвы и Ленинграда, его стараниями были устроены с жильем, получали кое-какой дополнительный паек. Все были обеспечены работой, некоторые лечились при военных госпиталях. Я помню, как болела мама. Она какое-то время лежала, не поднимая головы, и к ней, по настоянию Кошкина, ежедневно приходил профессор из военного госпиталя. Михаил Михайлович мог отдать последний кусок, последнюю рубашку своим друзьям. Именно таким его запомнили очень многие художники. После войны он делал для поддержания кировского Союза художников чрезвычайно много: и новые мастерские, и заказы, и обустройство художников, и творческая работа — всё лежало на его плечах, и со всем этим он справлялся.

Очень ярко характеризует Кошкина один из его поступков. В конце 50-х годов была упразднена должность секретаря Союза художников. Зарплата осталась только у председателя. Секретарем у нас много лет работала Нина Ивановна Подлевских. Она знала и об организации, и о художниках абсолютно всё. К ней можно было обратиться по любому вопросу. Михаил Михайлович не захотел терять такого работника и отдал свою председательскую зарплату ей. Сам же много лет работал председателем бесплатно. Когда в Москве узнали, что Кошкин не получает за свою деятельность ничего, ему выделили ставку. Таким образом он отстоял зарплату секретаря, и лет десять эта должность была только в Кирове. В 70-х годах ее вновь восстановили по городам России. Так что поговорка «Работал не за деньги, а на совесть» подходит к Кошкину более чем к кому-либо.

Большой его заслугой является и забота о дымковской игрушке. Многое в свое время сделал для игрушки А.И. Деньшин. Но это было нечто другое. Он описывал игрушку, срисовывал ее, сделал изумительные альбомы, как мог, поддерживал мастериц, но этого было недостаточно. После войны остались всего несколько старушек, которые делали игрушку дома, в Дымковской слободе, но не было ни сбыта, ни интереса к ней. В то время другие промыслы были отданы на фабрики и фактически загублены, а дымковскую игрушку М.М. Кошкин взял под крыло Союза художников. Старые мастерицы, оставшиеся в живых, были объединены, им нашли первых учениц. Это были девочки, которые учились лепить игрушку, перенимая ее, что называется, из рук в руки. Для развития промысла Кошкин уступил даже часть своей личной мастерской: и учителя, и ученики работали тут же, при нем, под его неусыпной опекой. Все они боготворили председателя нашей организации. Помню, о чем бы их ни спросили, они в один голос говорили: «А мы — как Михайло Михайлович». Надо сказать, что при нем был построен Дом художников — основное здание на улице Свободы.

В конце пятидесятых годов многие художники приобрели моторные лодки. На них путешествовали по реке, останавливаясь, писали этюды. Предпринимались общие поездки. Иногда выезжали на всё лето. Почти все пейзажные живописные работы того времени были созданы в этих поездках. Михаил Михайлович лодку купил одним из первых. Я помню, как он гордился ею, по выходным катал всех желающих по реке, иногда выезжали с самого утра и катались до вечера. А так как он был дальтоником и не различал цвета, то обычно я или мой брат сидели на носу лодки и во все горло кричали, красный или зеленый бакен виден впереди. М.М, Кошкин несколько раз пытался принимать участие в лодочных соревнованиях. Но как-то у него всё не получалось. И вот однажды он принес в мастерскую диплом. Но на поверку оказалось, что в соревнованиях на этот раз участвовало всего три лодки, а у двух из них не завелся мотор. Кошкин же пришел первым и единственным. По этому поводу много смеялись, и он смеялся вместе со всеми.

В конце 40-х годов интересоваться скульптурой стала моя мама. Первые пробы она сделала под впечатлением войны. Это была небольшая скульптурка «Прощание», где солдат, уходя на фронт, прощается с дочкой. Она изобразила. папу и меня. Второй работой стало «Отчаяние». Эта пронзительная работа — плачущая женщина была сделана после гибели отца. Еще были мой портрет и несколько небольших скульптур.

Затем была создана совместно с Кошкиным большая работа «Пионерка». Скульптура получилась удачной. Помню, как я много часов позировала им, стоя неподвижно. Это было для меня страшной мукой, но окупалась эта мука арбузом, обещанным нам с братом по окончании работы. Арбуз оказался огромным и очень сладким. Арбузом мы тогда лакомились впервые — нашей семье это было недоступно и дорого.

Работа «Пионерка», выполненная в дереве, прошла на республиканскую выставку 1952 года. В 1953 году ее рекомендовали на соискание Сталинской премии. Это был триумф художников. А в Кирове такое произошло впервые. Но не случилось. В 1953 году умер Сталин, и премии сразу ликвидировали. Однако работа получила признание, и это окрылило авторов. Мама полностью перешла на скульптуру.

И еще о Кошкине. Я помню его молодым, очень интересным, обаятельным и энергичным человеком. Не было женщины, которая не обожала бы его, не поддалась бы его чарам. При этом он водил дружбу с обкомом партии, с горкомом, с редакциями газет «Кировская правда» и «Комсомольское племя» (других не существовало). Потому сотрудники партаппарата и журналисты бывали частыми гостями его мастерской, приходили на выставкомы, заседания правлений, а иногда праздновали вместе и выпивали. Его очень уважали не только художники, но и власти, несмотря на то, что он никогда не был партийным человеком.

Впоследствии Михаил Михайлович получил звание заслуженного деятеля искусств — это было признание его неутомимой деятельности на благо творческого Союза. Получить же в те годы звание было очень трудно.

Много лет работая председателем кировского Союза художников, потом членом правления, М.М. Кошкин собрал огромный архив. В нем были документы Товарищества художников, образования Кировского отделения Союза художников и его деятельности, документы о творчестве мастеров — их выставках, поездках, публикациях, заслугах. Это был бесценный материал. Хранился он в мастерской Михаила Михайловича в специальных шкафах. После смерти художника вещи в мастерской разбирала его жена, женщина недалекая и ревновавшая его к работе всю жизнь. То ли в отместку художникам, то ли от непонимания, она сразу весь архив сдала в макулатуру. Правление же, не предвидя ничего подобного, не поторопилось, а когда хватились, то было уже поздно.

K 50-летию советской власти многие города страны заказывали памятники Ленину. Наш город не стал исключением. В основном заказы делались в Москву. У нас же объявили собственный конкурс. И выиграли этот конкурс моя мама и Михаил Михайлович. Совместно с архитектором И.М. Синицей они делали проект, затем уже вдвоем эскиз — сначала маленький, потом метровый и двухметровый. Когда скульптура была принята нашим и республиканским художественными советами, скульпторы поехали в Москву примерно на год. Шестиметровую скульптуру они выполняли в Москве, т.к. помещения такой величины в Кирове не было.

Памятник Ленину был открыт на площади нашего города в 1967 году. Авторы Ф.Шпак и М.Кошкин попали в первую десятку известных скульпторов страны. Мама получила звание заслуженного художника РСФСР. Дальше совместно с Кошкиным ей работать не пришлось. Однако они оставались друзьями всю жизнь, советовались друг с другом и всегда поддерживали один другого. Михаил Михайлович же переключился на портреты Ленина и Кирова, мама стала работать в скульптуре самостоятельно.

Впоследствии мама сделала несколько персональных выставок. У нее появились скульптурные портреты, обнаженная натура — «Утро», «Юность» (по тем временам очень редкие темы), композиции: «С работы», «Юный моделист», «Иванушка», «Хозяйка полей», «Птичница», «Степан Халтурин», «Ему шестнадцать» и др. Почти все работы были выполнены в дереве.

Моя мама прожила большую, сложную и очень интересную жизнь, До caмoгo последнего дня, пока не слегла совсем, она работала без устали и с огромным интересом. И даже тяжелобольную ее интересовала жизнь нашей организации: кто чем занимается, какие выставки проходят, что я делаю в мастерской, какие у меня творческие планы. После ее смерти осталось множество работ — что-то в гипсе, что-то переведено в материал. В районах нашей области стоят несколько памятников советским воинам маминой работы.

Уже после ее смерти я узнала о том, что мама была из интеллигентной дворянской семьи, о чем мы с братом раньше и не подозревали, потому что дальше бабушки не знали никого. Спрашивать об этом не было принято, да и оберегая нас, она бы ничего не сказала. А главное, мама была добрейшим человеком. Помню в детстве, когда было холодно, голодно, мы с братом постоянно находили на улице бездомных котят и щенят и всех несли домой. Она ни разу не оговорила нас. Все вместе мыли блохастых приемышей, кормили, чем могли, приводили их в божеский вид и пытались устроить в хорошие руки. Иногда это получалось, но чаще они оставались у нас. Всё наше детство было окрашено маминой добротой и заботой.

После войны в магазинах стали появляться кое-какие продукты и промтовары без карточек. Некоторым девочкам из дешевого ситца шили платья. Помню, и мне, когда было лет восемь, очень захотелось надеть к лету новое платьице. Мама даже купила материал, но у нее не было времени, чтобы сесть за шитье. По-прежнему она работала с утра до ночи. Много дней я приставала, чтобы она мне смастерила платье. И вдруг мама предложила мне сшить самой, так как я всё это делала своим куклам. Так я сшила себе первое платье, правда, мама поправила кое-что. Не знаю, что это было за платье, но я его очень любила и долго носила. Следующий наряд я шила уже уверенно. Всё это было, наверное, нелепо, смешно, сшито на руках. Но однако с тех пор и по сей день я шью себе всё сама и предпочитаю шить вручную, хотя давно можно было обзавестись швейной машиной.

Мама вела огромную общественную работу. Некоторое время она была председателем правления кировского Союза художников, много лет работала в художественном совете — как при кировских мастерских, так и в худсовете города. Несмотря на то, что она не была партийной, ее несколько раз выбирали депутатом городского Совета. При этом она ничуть не утратила своей доброжелательности и простоты. Это был удивительно честный и стойкий человек. Ее жизнь стала примером для меня, брата и всей нашей семьи. До сих пор я храню орден Трудового Красного Знамени, которым она была награждена.

По поводу Сергея Николаевича Мезенцева я могу сказать немного. Хотя мастерские с мамой у них и были через шторку, он всегда жил отдельно от всех. Я не помню его в их компаниях, не помню, чтобы он шутил или общался с нами, хотя мы с братом постоянно находились если не в школе, то в мастерских. Я никогда ему не позировала, хотя нас с Женей использовали как натуру буквально все. В общем, он для меня был почти незнакомым человеком. Я только знала, что он пишет какую-ro огромную картину про ГЭС, но на выставке я эту работу так и не видела. Мне кажется, что он недолюбливал нас. Может быть, его раздражали дети в мастерской, а может быть, потому, что в это время у него была трагедия с собственным сыном. Впоследствии, когда я пришла работать в Кировский художественный фонд, участвовала уже во многих крупных выставках и стала кандидатом в Союз художников (раньше был кандидатский стаж 2 года), Сергей Николаевич, как мне кажется, с большой неохотой дал мне рекомендацию для вступления в союз. Он тогда был его председателем и представлял молодых художников по долгу службы.

Работ его я тоже знаю мало, помню портрет свинарки в различных вариантах, запомнились 5-6 натюрмортов и несколько портретов дымковских мастериц. В мастерской его я почти не бывала, поэтому охарактеризовать художника не могу. Особой дружбы он ни с кем не водил. Он много лет возглавлял нашу парторганизацию. Но потом в старости, когда, видимо, почувствовал себя совсем одиноким, уже лежа дома, больной, он стал довольно часто звонить мне, узнавать, как дела у художников, интересовался моими успехами. Ровесников уже не было, а молодых он не знал.

Хорошим скульптором был Вадим Сергеевич Рязанцев. Я помню, как он пришел с фронта (он вернулся позднее других, т.к. участвовал в боях с Японией). Очень много и интересно рассказывал о своих злоключениях. Вадим Сергеевич был тяжело ранен в ногу и ходил прихрамывая. Работал он отдельно от мамы, в другой комнате старых мастерских, и видела я его редко. Но мама дружила с его женой Ольгой Леонидовной, мы часто ходили к ним в гости. У него была большая семья — семеро детей. Мы в детстве бегали и играли с ними. Меня всегда поражало, что Вадима Сергеевича очень любили собаки, и он любил их. Не боялся даже самых злых, мог увести каждую из них, подойдя вплотную. Наша маленькая собачонка Тотошка была невероятно зла, кидалась с лаем на всех, но когда приходил Рязанцев, она от радости делала лужу. Такое отношение к чужому человеку нас обижало, так как мы ее очень любили и ревновали.

После учебы я приехала работать уже в новый Дом художников, Рязанцев работал тут же. Его мастерская, расположенная, как у всех скульпторов, на первом этаже, была наполнена скульптурными портретами. Он был участником многих выставок, сделал несколько памятников воинам, погибшим в Великую Отечественную войну, которые стоят в районах области. Вместе с мамой и архитектором И.М. Синицей работал над мемориалом «Вечный огонь» на берегу реки Вятки. Создал один из барельефов этого памятника.

К сожалению, он выпивал. Его отчитывали за это, вызывали на собрания, прорабатывали на правлениях СХ, но всё было бесполезно. Тогда его лишили мастерской и дали место где-то на отшибе. Наверное, он работал и там, но я уже почти не встречала Вадима Сергеевича. Лишь иногда на собраниях или в правлении перекидывались несколькими словами.

Стоит вспомнить об Александре Евгеньевиче Люстрицком. Он тоже появился после войны. Родители его были служителями церкви, а это в те времена преследовалось. Он же был партийным и потому отказался от своей еще живой матери. Это была трагедия. Помню, что вcе его осуждали, а его старая мать ходила по художникам и жаловалась. Пенсии у нее не было, и помогали ей жить мама и Кошкин. Впоследствии Люстрицкий жил одиноко никогда не женился, у него не было ни семьи, ни друзей, только любимая кошка. А график он был неплохой. Основной темой его работ было строительство нашего города. Он любил сравнивать старые домишки и поднимающиеся новые дома. Александр Евгеньевич хорошо фотографировал, у него по тому времени была современная аппаратура, и подозревали, что он часто делает работы с фотографий. А это тогда среди художников не приветствовалось. Как и Мезенцев, он много лет был секретарем парторганизации, Перед смертью подарил всю свою персональную выставку городу.

Описывая то время, мне еще хочется рассказать хоть немного о той первой старой мастерской. Это был домик с печами. Прямо там, в мастерских, жила и убирала, топила печи и кормила животных Анисья, женщина простоватая, неграмотная, из деревни, но удивительно преданная художникам. В мастерских жили несколько кошек и собак Их любили, приносили еду, нянчили и устраивали в хорошие руки котят и щенят. Обстановка была по-домашнему дружеская и теплая. Мы с братом прибегали туда из школы как домой. И до сих пор, когда мой брат приезжает из Петербурга в Киров, в отпуск, заходя ко мне в мастерскую и вдыхая запах красок, он часто произносит одну и ту же фразу: Краски, мастерская, дом, детство!