Не только Толька

Иногда на лето нас с братом мама отправляла в город Халтурин к своим старшим сестрам. Там жил наш двоюродный брат Толька — предводитель городских мальчишек. Первый раз мы приехали туда, когда мне было восемь, а Жене шесть лет. Толя был старше меня на четыре года. Нам раньше рассказывали о нем, но познакомились мы впервые.

В комнату вошел грязный, лохматый, огненно-рыжий, с веснушками по всему лицу мальчишка и с заносчивым видом спросил, пионеры мы или нет. Мы ими еще не были по возрасту. — А я пионер! — гордо сказал он, — вот галстук! Но галстука на нем не было. Он стал доставать из карманов ракушки, рыболовные крючки, рогатки, семечки в газете, спички, полусъеденное яблоко. Мне всё это напомнило Тома Сойера, о котором мы к тому времени уже знали, а он нет. Наконец из недр карманов появился мятый и грязный галстук. Толя гордо повязал его на шею.

Мы подружились. Вместе играли, бегали по городу, ловили рыбу, ходили в лес, катались на лодке, купались, а вечерами обязательно работали на огороде — таскали из речки воду, поливали грядки и пололи сорняки. Мы были защищены от всяких неприятностей, так как нас опекал не только наш брат, но и все его друзья. Толю беспрекословно слушали, он был лидером среди ребят. К тому же он единственный мог переплыть Вятку, а она в те годы была широкой и судоходной. Это очень высоко ценилось. За ним непременно плыла его белая собака Белка, а друзья с восторгом наблюдали за пловцом.

Толя мечтал о ружье и об охоте со своей собакой. С большим трудом мать купила ему старенькое ружьишко. На охоту он сходил раза три-четыре. Потом поменял ружье на велосипед. Велосипедов тогда почти не было, но одному из мальчишек повезло — ему отец подарил свой старый сломанный велосипед, который Толя сразу выменял для себя. Попробовав проехать всего раз и поняв, что на этой развалине далеко не уедешь, он поменял велосипед на лодку. В лодку на радостях забралось с десяток ребят, и мы поплыли. Но отплыв метров двадцать от берега, лодка зачерпнула воды, накренилась и пошла ко дну. Хорошо, что в этом месте было мелко, да и все мы умели плавать. На этом эпопея обмена закончилась.

Толина мать тетя Маня (Мария Шпак) когда-то в восемнадцать лет убежала из дома «в революцию». В свое время она воевала на южном фронте против белых, была комиссаром, там же познакомилась с Толиным отцом, Михаилом Малыгиным, и вышла за него замуж. Ее муж впоследствии стал директором Кировского завода в Ленинграде. В 1937 году, когда Толе было всего четыре года, его отца репрессировали, и при задержании он застрелился. Тетя Маня, чтобы избежать преследования, по совету друзей срочно уехала с Толей и дочерью Ниной к своей старшей сестре в маленький город Халтурин. Там она тихо прожила всю жизнь, работая учительницей химии. К тому времени, когда Толя приехал в Ленинград поступать в институт, отца его уже реабилитировали, и ему вернули комнату в их когда-то огромной квартире.

Толя поступил в мореходку, окончил ее, несколько лет прослужил на Дальнем Востоке, часто бывал в Китае. Там его боготворили за ярко-рыжие волосы, каждый китаец старался их потрогать. Тогда, в 50-е годы, с Китаем была «дружба навек», как пелось в песне. Толя очень любил рассказывать о китайской кухне, как он ел удава, ящериц и черепах. Рассказывал о странных обычаях китайцев, их жизни, взглядах, песнях. И говорил, не переставая удивляться, что, к сожалению, все они на одно лицо. Из Китая Толя привез множество подарков родным. Особенно помню китайский яркий шерстяной шарф, который он подарил мне. Шарф нравился и ему, поэтому мы без сожаления разрезали прекрасную вещь пополам и ходили по улице Коммуны, которая была в то время прогулочной, как Бродвей, показывая, какие мы красивые и заграничные.

Тогда же в Ленинграде мой двоюродный брат познакомился с девушкой Валентиной, добивался ее любви долго и упорно. Помню, когда я приезжала в Ленинград, он заставлял меня наряжаться, красить губы, надевать туфли на высоких каблуках, и мы шли к дому Вали под ручку, чтобы вызвать ее ревность. Не могу сказать, что мне это не нравилось. Он женился на ней, разводился, снова женился на ней же и снова разводился. Видимо, по сути своей он был однолюбом, потому что в дальнейшем, когда жизнь с Валентиной так и не получилась, выбирал себе женщин не за хорошие качества, не за красоту, а только за то, что они чем-то напоминали Валю.

Живя в Ленинграде, мои братья очень дружили, навещали друг друга ходили в походы по Карелии много общего было и в их работе.

Толька всю жизнь скучал по своему городу детства Халтурину, в последние годы частенько наведывался туда, чтобы повидать своих друзей. Но возвращался из Халтурина, как правило, мрачный и всегда жаловался, что все его друзья, простые работяги, спиваются. В последний год своей жизни он тоже побывал там с дочкой Машей, показывал ей свои любимые места, знакомил с друзьями и очень был рад тому, что Маше все это интересно. Будучи пенсионером он продолжал работать и скоропостижно умер, возвращаясь с работы домой.

Его сестру Нину я почти не знала, она была намного старше нас, в свое время окончила институт, вышла замуж и работала в Дубне химиком.

Второй двоюродной сводной сестрой в Халтурине была наша ровесница Надя. Тетя Нина, старшая сестра мамы, воспитав свою дочь Ксению, подобрала Надю в поезде, возвращаясь из Ленинграда. Маленькая девочка ходила по вагонам и собирала милостыню. Тетка пожалела девочку, взяла ее к себе и воспитывала как свою дочь. Но Надя нас с братом интересовала мало, она была скромной, послушной и очень неразвитой. Тетя Нина приносила книги и заставляла ее читать, учила музыке, но, несмотря на это, индивидуальность ее так и не проявилась. Мы всегда были с нею в хороших отношениях, считали ее своей двоюродной сестрой, но большой дружбы так и не завязалось. Родная дочь тети Нины Ксения окончила лесотехническую академию в Ленинграде и живет там по сей день.

Двоюродных братьев и сестер у меня много, ведь в семье бабушки было семеро детей. Но я пишу о тех, с кем прошло наше детство. Еще несколько слов про Изольду и Валерия, детей средней маминой сестры Агнии Шпак и Владислава Сергеева. В. Сергеев был до войны и позднее главным архитектором города Кирова. По его проекту были построены два первых дома на Набережной Грина, они стоят и сейчас, обрамляя «Вечный огонь». Тогда это были самые большие и престижные дома, где жили партийные работники. Этих родственников мы знали больше других потому, что жили они в Кирове, и мы часто виделись.

Изольда росла красавицей, умницей и стала образованной и тактичной молодой женщиной. Она окончила архитектурный институт в Москве и была направлена на работу в Ярославль. Помню, как-то приехав из Ярославля домой, она заглянула к маме в мастерскую. Ее случайно увидел наш художник Петр Вершигоров и, как загипнотизированный, пошел за ней следом. В шестидесятые годы Иза была одним из ведущих архитекторов Ярославля. Кроме того, ее постоянно просили проводить экскурсии для иностранных делегаций по Кремлю и архитектурным ансамблям города. Она была начитана, знала английский язык, словом, олицетворяла собой русскую красавицу. И по сей день она живет в Ярославле.

Ее брата Валерия я знала хуже. После военного училища он уехал на Байконур и служил там до пенсии. Встретились мы в 1982 году, когда он со своей дочкой неожиданно пришел на мою персональную выставку в Москве. решили поддерживать отношения в будущем, но будущего не оказалось — это был последний год его жизни.

Яркий след в памяти оставил мамин брат дядя Женя. Однажды к нам явился огромный, веселый, в тулупе, лохматой шапке и собачьих унтах мужчина. Казалось, он заполнил собою всю комнату. До этого момента мы никогда его не видели, только знали, что у нас есть еще дядя Женя, который работает где-то на далеком севере геодезистом. Он привез с собой множество всяких лакомств, незнакомых нам доныне, огромное количество плиток шоколада и великое множество рассказов о севере. Нам с братом он сразу понравился. Наша собака Тотошка кидалась и лаяла на его унты. Дядя Женя хохотал, валился на кровать и задирал вверх ноги. Она же пыталась схватить его. Такие игры стали ежедневными. Тотошка ждала их, когда же игра задерживалась, она ходила и поскуливала.

В 50-м году дядя вышел на пенсию по северным критериям и приехал к нам. Однако пенсионер был молод и энергичен. Людям, работающим на Севере, тогда предоставляли право выбора проживания в любом городе страны. По настоянию жены-южанки они выбрали Одессу. Там построили прекрасный каменный одноэтажный дом с четырьмя большими комнатами и верандой, чтобы принимать родственников и друзей. Дом стоял в ста метрах от моря и пляжа. Вокруг дома рос фруктовый сад с яблонями, абрикосами, орехами, вишней и другими экзотическими для нас растениями. С этих пор вся наша многочисленная родня стала съезжаться в Одессу. Я помню, как мы весело купались, загорали практически одни на пляже, заплывали далеко в море, ловили медуз, которых порой было столько, что страшно было войти в воду. Нередко трамваем ездили в Одессу, ходили по музеям, смотрели город, бегали по главной одесской лестнице и удивлялись украинскому языку. Запомнились смешные для нас названия магазинов: «Дитячий свит» — «Детский мир», «Гудзики» — «Пуговицы» и другие.

Но дядя тосковал по своим родным северным местам и часто, оставляя дом на гостей, устремлялся летом в Киров или Халтурин. Так прошли многие годы. Мои родственники состарились. Уже пожилые люди (детей у них не было) столкнулись с большими тяготами. Надо было носить воду из колодца, ежедневно зимой отапливать большой дом, заготовлять уголь, ухаживать за огромным садом. Словом, к старости дядя Женя с тетей Катей стали мечтать переселиться в Киров в благоустроенную квартиру. Мы нашли желающих обменяться. Двое пенсионеров из нашего города хотели переехать в Одессу, потому что там жил их сын с большой семьей в одной комнате в коммуналке. Все были согласны на обмен, но не тут-то было; по тем необъяснимым законам, по которым жила тогда наша страна, нельзя было обменять частный сектор, т.е. дом моего дяди, на государственную квартиру. Куда мы только с мамой ни обращались, кого ни просили, как ни доказывали, что всем будет хорошо, ничего не вышло. Закон обойти не удалось. Продать дом с садом они тоже не могли, так как невозможно было купить квартиру. Государство их просто не продавало. Так и умерли старики вдали от родственников в огромном пустом доме. Теперь на том месте ничего нет — ни дома, ни сада. Всё застроено огромным жилым массивом.