Друг мой дорогой

На творческую дачу им. Кордовского в Переславль-Залесский я попала после нескольких лет упорных, настойчивых просьб зачислить меня в этот поток. Мне очень хотелось побывать там, потому что я слышала много рассказов об этом старинном русском городке. Дело в том, что дачу в те годы передали скульпторам. Это было единственное место, где под руководством опытного педагога они могли вместе работать, встречаться, ставить натуру и решать свои проблемы. Места же в доме и мастерских было немного. Но я все же добилась своего, и меня, живописца, приняли в поток.

Я сразу принялась за работу. С наслаждением писала общие интерьеры мастерских с обнаженной натурой и работающими скульпторами. Меня ничуть не смущало, что люди не позировали. Работала я, работали и они. Я старалась быстро ухватить их позы, движения, характеры каждого, словом, уловить ауру большой мастерской и людей, объединенных творчеством. Многое мне удалось. Домой я привезла около двадцати работ, причем почти всё это многофигурные композиции, с которых можно было работать дальше.

Руководил потоком известный московский скульптор Вадим Борисович Шелов. О тех годах, что я провела вместе с ним, мне и хочется написать. Вадим Борисович — человек положительный во всех смыслах. Он был намного старше меня, имел крепкую семью, уже взрослых детей, устойчивое положение в обществе. Я очень увлекающаяся натура. Много романов у меня было и до встречи с Вадимом, но особой роли они в моей жизни не играли. Тут всё было иначе.

В те годы Вадим Борисович преподавал в Строгановском училище скульптуру. Он был любимым учеником и помощником известного скульптора Е. Белашовой, уже умершей к тому времени. Вадим слыл опытным преподавателем, а художником был уже признанным, давно состоявшимся, со своими взглядами и убеждениями.

Многие годы мы были крепко привязаны друг к другу. Вместе ездили по Ярославской области, в Переславль-Залесский, в Рязань, по северу Кировской области и на север Архангельской, не раз бывали в Ленинграде. Он ввел меня в мир своих знакомых и друзей. Я побывала во многих мастерских московских художников, в том числе в мастерских его сокурсников — М. Фаворской, И. Иогансона, А. Белашова и других, носящих очень известные фамилии. Конечно, это были не те художники-«киты», которых печатали, о которых писали, которых мы все знали с детства. Но это были их дети. Поэтому мне было интересно.

Когда я приезжала в Москву, а ездила я туда в то время очень часто, Вадим встречал меня, бросал все свои дела, и мы ходили по выставкам, ездили за город, встречались с его друзьями. Словом, Москва для меня была праздником. Вадим мог ответить на все вопросы, многое объяснить, рассказать и, как говорится, разложить по полочкам любую работу художника, найдя в ней и положительное, и отрицательное.

Однажды мы с ним побывали в московской мастерской Валентина Михайловича Сидорова, председателя СХ России. Я его хорошо знала по «Академичке», ведь он не раз руководил потоками, в которых я бывала. Валентин Михайлович учился с Вадимом, они были хорошими друзьями с детства. Услышав в моем голосе заинтересованность, Вадим, к моей радости, тут же повел меня под каким-то предлогом к нему в мастерскую. Иногда создавалось впечатление, будто он гордится тем, что водит меня везде, знакомит, показывает и опекает, а мне это было приятно. Валентин Михайлович встретил нас очень радушно. Мы пили чай, он показывал свои новые работы, расспрашивал обо всех и обо всём, и мне показалось, что он тоже был рад нашей — встрече.

На север, в Архангельскую область, мы ездили с другом Вадима Иваном Борисовичем Пуришевым. Это известный московский архитектор. В те годы он руководил реставрацией Переславля-Залесского и его кремля. Там они познакомились и подружились. У Пуришева с собой была подробнейшая карта Архангельской области, где отмечались все заброшенные церкви и монастыри. Он должен был их осмотреть и решить, что подлежит реставрации в первую очередь. Вот по этим-то местам мы и ходили в течение полутора месяцев. Обошли очень много объектов и везде находили одно и то же грустное зрелище. При подходе к церквушке сердце наполнялось радостью — как правило, она стояла на высоком месте, ее было видно отовсюду. Кругом росли купы деревьев, а она возвышалась — белокаменная, стройная, и думалось: вот войдешь и ахнешь! А войдешь — и… полнейшая разруха. Вывеска гласит: «Охраняется государством», а внутри всё разбито, расколото, обвалилось, вонь, грязь, запустение. Впечатление ужасное.

Таким образом мы прошли большую территорию Архангельской области. Где-то нас подвозили на машинах, где-то шли пешком. Ночевали в селах, деревнях, где придется, — в избах, иногда на сеновалах, иногда в школьных классах. Но люди встречались в основном очень приветливые. Нас зазывали в избы, угощали, рассказывали о своей жизни. Помню, мы были на каком-то деревенском празднике. Яркий, нарядный, веселый вначале, к ночи он превратился в дикую драку, но это только однажды.

На всем нашем пути Вадим собирал старые вещи, их ему отдавали местные жители — прялки, кресты, братины, сарафаны, — всё, что в те времена выбрасывали. Люди очень удивлялись, что это кому-то нужно, не подозревая, какая ценность в их руках. Иногда Вадим расплачивался, но чаще всё отдавали даром.

В самом конце путешествия, уже собираясь в Москву, мы остановились в деревне, переночевали там, а утром, расставшись с Иваном Борисовичем, которому надо было еще куда-то заглянуть, пошли на станцию Мудьюга к поезду. Дорога была не из легких. Только что выпал первый снежок. Кругом была непроходимая, по колено, грязь. Прошагать надо было около семи километров. Местные жители объяснили, что идти надо прямо, никуда не сворачивая. Но километра через три оказалась развилка, Мы стояли и долго думали, куда же повернуть. Настроение начало портиться, так как нельзя было опоздать на поезд. Наконец выбрали дорогу более укатанную. Нам показалось, что именно по ней должны идти машины на станцию. Отшагав километров десять, встретили охотников, которые сообщили, что мы идем в лес на вырубки. Уже злые, усталые и голодные, с багажом за плечами, мы повернули обратно. Настроение Вадима особенно было испорчено, так как он кроме своего тяжеленного рюкзака тащил и мой. И вдруг… он поскользнулся и с размаха упал лицом в грязь. Рюкзак и прялки, которые он собрал, целой горой рухнули на него сверху, Вадим поднялся совершенно взбешенный. Кажется, ярость переполняла его. Но глядя в лицо, на котором были видны светлые-светлые негодующие глаза на фоне темного слоя грязи, я вместо того, чтобы посочувствовать и помочь, вдруг дико захохотала. Как говорится, меня попутал бес. Отлично понимая, что это нехорошо, безнравственно, я предательски хохотала и не могла остановиться. Вадим был шокирован. Сначала он долго смотрел на меня, ничего не понимая, затем улыбнулся, засмеялся, и вот мы уже вместе умирали со смеху. Всё обошлось. В какой-то луже он помылся, обтерся, и мы пошли дальше уже бодро и весело. Как ни странно, но на поезд мы успели, так как он опаздывал на шесть часов. До сих пор передо мной стоит это грязное, измученное лицо, негодующие светлые глаза, и до сих пор мне стыдно за свое поведение. Вадим тоже часто приезжал в Киров. Тут везде водила его я, знакомила со своими подругами и друзьями. Он знал всех. Ходили ко мне в мастерскую, я неоднократно писала его портреты, он с удовольствием позировал.

Вадим сильно влиял на меня и мое творчество. Поначалу я старалась следовать его советам. Но прошло время, и я поняла, что он давит на меня своими взглядами и безапелляционностью. Возразить толком я не могла, но чувствовала, что не должна подчиняться. Во мне всё восставало, когда Вадим делал довольно резкие замечания по поводу моих работ. У меня же были свои взгляды на живопись, свое восприятие мира, я старалась сберечь это. Считала, что моя живопись отличается от других, и это хорошо, ведь за плечами уже были зональные, республиканские, всесоюзные и даже персональные выставки. Многие художники меня знали и относились уважительно. Иной раз я старалась отстаивать перед Вадимом свои убеждения, но это плохо получалось. Ведь Вадим был прекрасным педагогом с немалым стажем, он мог всё аргументировать. Я же работала больше на интуиции и часто не могла ему объяснить, почему делаю именно так, а не иначе. Обижать его не хотелось, а подчиняться полностью — и того меньше. Наши мнения стали расходиться. Словом, с годами чувства пошли на убыль, ослабели, начались взаимные упреки, недомолвки и прочие неприятные вещи. Стало ясно, что первоначальный восторг и дружба перешли в другую стадию. Мы расстались. Но пятнадцать лет, проведенных с Вадимом Борисовичем, не прошли без следа. Я многому у него научилась, многое узнала, много повидала и благодарю судьбу, что мне выпало счастье быть рядом с очень яркой и незаурядной личностью.