Детство

Моя мама, Фаина Анатольевна Шпак, и отец, Алексей Петрович Широков, вместе окончили художественно-промышленный техникум в г.Кирове у педагога, выпускника Московского училища живописи, ваяния и зодчества, замечательного живописца М.А. Демидова. По окончании работали в городе Советске и на родине папы — в поселке Кордяжской бумажной фабрики в Зуевском районе. Затем они вместе поступили в Ленинградскую академию художеств. Я родилась в 1937 году в Кирове, когда родители были еще студентами и приехали сюда на каникулы. Через полтора года в Ленинграде родился мой брат Евгений. Так что первые два года своей жизни я провела в стенах Ленинградской академии художеств. Семья вернулась в Киров в 1939 году.

В том же году в Киров приехали работать кроме моих родителей еще два их однокурсника: Алексей Александрович Потехин и Филипп Алексеевич Пестов. Эта группа дипломированных художников стала большим пополнением образовавшегося тогда Товарищества кировских художников. Правда, Филипп Пестов почти сразу пошел работать сначала в школу, потом писал рекламу в кино, постепенно разорвал всякие отношения с художниками и дальше исчез из их поля зрения. В это время в городе уже работали М. Кошкин, А. Князев, А. Захваткин, А. Деньшин и другие, работали и несколько оформителей.

Нам дали восемнадцатиметровую комнату в коммуналке на ул.Энгельса, 29, в центре города. Наши с братом детство и юность прошли на этой улице, в пренаселенном старом купеческом доме. Это был типичный дом дореволюционной постройки, с кирпичным полуподвальным цокольным этажом, деревянным вторым и мезонином. Окна — в наличниках, а под нашим окном росла огромная старая черемуха. В доме был единственный водопроводный кран, который замерзал зимой, поэтому у всех жильцов стояло ведро с питьевой водой, у каждой семьи имелись примус и дровяник. Стирали в корыте на общей кухне, а полоскать белье носили на реку Вятку.

Двор наш простирался в глубину квартала, в нем стояли три подобных нашему дома. Удаленную часть двора, за третьим домом, звали «задний двор», он граничил с одной стороны с Кировской гармонной фабрикой (мы ее называли «гармошка»), с другой стороны — со школой ФЗО, где во время войны размещался госпиталь.

Это была удивительная жизнь. В нашем дворе каждый был в курсе того, кто куда пошел, кто приехал, кто уехал, кто заболел, у кого что стряпают, у кого какой праздник. Любой скандал или драка в семье выносились во двор, совершались прилюдно, соседи принимали в этом активное участие, поддерживали ту или иную сторону. Все всё знали друг о друге до мельчайших подробностей. Конечно, кто-то с кем-то дружил, некоторые враждовали между собой, но это было безобидно и как-то по-родственному. В общем, двор представлял собой некое сообщество, в значительной степени обособленный мирок.

Мы, дети (а нас в трех домах было более двадцати разного возраста), вместе играли, бегали по двору, прятались в сараях, прыгали с крыш в сугробы, рассказывали всевозможные страшные небылицы, качались на качелях, которые нам подвешивали взрослые на старых деревьях, летом бегали босиком по лужам.

Город был совершенно не похож на тот, каким он стал сейчас. Улица Энгельса была вымощена булыжником. Первые этажи домов стояли намного ниже мостовой, деревянные тротуары приподнимались на балках, мы качались на тротуарных досках, и нашей лучшей забавой было прыгать с них в ямы, под окна домов, где росли трава, лютики и репейник. На нашей улице некоторые жители держали коров и коз. Их пасли тут же на обочине дороги. Город заканчивался Театральной площадью. Там, где сейчас пересекаются Октябрьский проспект и улица Дрелевского, стояла водонапорная башня. Это была окраина города, тут уже сажали картошку. Мы бегали по всему городу машин не было, лишь иногда со страшным грохотом по булыжнику проезжала лошадь с телегой.
Примерно на том месте, где сейчас находится железнодорожный вокзал, стояло одноэтажное, длинное полуразвалившееся деревянное здание старого вокзала, обнесенное забором, и чтобы пройти к поезду, нужно было обязательно купить перронный билет. Всё это уже находилось далеко за чертой города. Юго-западная часть Кирова заканчивалась маленькими домиками на ул. Красноармейской.

Улица Ленина была самой большой и главной. Именно на ней находился обком партии, огромная по тем временам и единственная гостиница, универмаг, КГБ, Верхний рынок и другие важные организации. Улица была вымощена ровной, красивой каменной брусчаткой. По словам моего всезнающего брата, мостили ее когда-то вручную: десять-двенадцать рабочих по ширине улицы полукругом, насколько хватало руки, выкладывали камень, поэтому дорога была не просто ровной, а состояла из красивых полукружий. Этот настил мог быть вечным. До сих пор жаль, что впоследствии его покрыли асфальтом, который теперь без конца латают. Но это, к сожалению, сделали не только у нас. Асфальт ровнее и потому удобнее для транспорта.

По ул. Ленина от улицы Энгельса до улицы Р. Люксембург проходил бульвар. На нем росли огромные раскидистые тополя. Между ними стояли скамейки. Место было красивым и спокойным. Многие с удовольствием гуляли там, и сама я в 1960-м году, когда у меня родился сын, часто ходила на бульвар с коляской, часами сидела на скамейке и читала, предпочитая иногда это место Халтуринскому парку.

Наше детство было яркое и незабываемое, как любое детство. Оно прошло с бабушкой Александрой Яковлевной Шпак (в девичестве Глебовой), которая приехала к нам из города Халтурина (бывшего г.Орлова). Она была из интеллигентной семьи, в молодости преподавала в сельской школе, пока не вышла замуж за политического ссыльного с Украины, учителя гимназии Анатолия Шпака. Семья у них была дружная и большая — двое сыновей и пять дочерей. Мама была самой младшей.

Все, в том числе и мы, дети, всегда называли бабушку только на «вы». Она многое знала, рассказывала и читала нам сказки, детские рассказы Л.Толстого, К.Паустовского, А.К.Толстого (которого тогда не печатали) и всевозможные стихи. Потому мы с Женей знали наизусть много стихов Н.Некрасова, А.Пушкина, М.Лермонтова и других классиков. Брат мой до сих пор страстный поклонник поэзии.

У бабушки была большая библиотека и много редких книг. Особенно хорошо помню десятитомник Брэма с великолепными гравюрами в полный лист. Чего только там не было! Бабочки с оригинальными узорами на крыльях, жуки с расправленными и сложенными крыльями, всевозможные рыбы, улитки, осы, птицы, крокодилы, львы, тигры, обезьяны, слоны и другие животные! Притягивали к себе Библия и «Божественная комедия». Они были иллюстрированы непревзойденными гравюрами Доре. Со страхом и интересом листали мы эти толстенные тома. Много прекрасных изданий из этой библиотеки пришлось маме продать во время войны, чтобы выжить.

К концу 1942 года нас смогли устроить в детский сад. Мама этого очень добивалась, так как там прилично кормили и давали дефицитный в то время рыбий жир. Бабушка же, дожив с нами до конца войны, уехала обратно в свой город, к другой дочери, которая в то время нуждалась в ее помощи. Как началась война, я не помню. В моей памяти не остался этот день, но то, что жизнь изменилась, почувствовали и мы, дети. Впоследствии нас всех, девочек и мальчиков нашего двора, резко развела жизнь. Большинство семей были неблагополучными, отцов не было, жили трудно, голодно. Мальчики часто воровали, некоторые сидели в тюрьмах, но и теперь я с нежностью вспоминаю всех без исключения. И еще помнится, как в войну всем двором мы распевали:

Завтра воскресенье-
Сталину варенье.
Гитлеру лепешки
Из гнилой картошки.

И еще:

Дождь идет, дождь идет,
Помаленьку мочит.
Сидит Гитлер у ворот,
Нос подпилком точит

Ежедневно по улицам города шли красноармейцы с песней: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой». Дети толпой выбегали на улицу и восторженно приветствовали наших защитников. Каждый из нас хотел быть похожим на них. Наши мальчики долго провожали военных, маршируя рядом с ними по мостовой.

Во время войны в Киров был эвакуирован Коломенский паровозостроительный завод. На нем работал папин брат, дядя Шура, неделями он не выходил с завода. Завод в это время выпускал самоходные артиллерийские установки СУ-76, которые громыхали мимо нашего двора по мостовой. Их называли «танкетками». К сожалению, в качестве памятника тому времени сегодня на Октябрьском проспекте стоит танк Т-34, а не самоходка, которая выпускалась в Кирове.

Рабочие Коломенского завода были расселены по городу в наших и без того переполненных комнатах. Не миновало это и нас. В основном приехали женщины, с детьми. Они все жили плохо, работали днями и ночами, не выходя с завода. Дети оставались у соседей, им помогали, как могли. Но не все смогли пережить эту войну. В нашем доме умерли от голода два мальчика — мои ровесники.

Папа ушел на фронт в 1942 году. Воспоминания о нем у меня скудные: это запах папирос, черное пальто, за карман которого я держусь, мороженое, которое он покупал нам. Он часто водил нас с братом на прогулки в сад. Брат сидел на руках, а я, как старшая, висела на его кармане. Кое-какие воспоминания о папе у меня остались даже от Ленинграда — почему-то помню огромного крокодила, которого он показывал мне в зоопарке.

До войны папа преподавал в Кировском художественно-педагогическом училище и много работал творчески. У нас дома находилось несколько портретов его работы. В детстве мне это не казалось чем-то интересным, так как было обычным для нас. Когда же я выросла, сама стала художником, я смогла оценить вдумчивость, глубину и талант моего отца.

Помню, как папа писал мой портрет. Мне было всего 5 лет. Чтобы удержать меня на месте, он рассказывал множество интересных сказок, и потому я сидела послушно. Портрет получился великолепный. Все его работы, которые были у нас в доме, позднее, после гибели отца мама подарила Кировскому художественному музею. А я сейчас, когда сама пишу портреты детей, применяю метод папы: рассказываю сказки, отчего ребятишки сидят неподвижно, слушают, затаив дыхание.

Всю войну мама работала с утра до вечера. Мы видели ее очень редко, иногда только ночью или рано-рано утром. Днем нас отводили в детский сад. А остальное время мы проводили дома с бабушкой. Еще помню из раннего детства, как часто мы сидели на узлах посреди комнаты, готовые в любой момент бежать. Город наш не бомбили, но немецкие самолеты подлетали к нему очень близко. Поэтому тревогу объявляли довольно часто, а окна заклеивали крест-накрест тонкими полосками бумаги.

В годы войны в Кирове находились художники из Москвы и Ленинграда. Здесь жили такие известные на всю страну люди, как Евгений Иванович Чарушин с женой и сыном Никитой (впоследствии тоже известным художником), художники Лебедевы, Быльев, Столбова, Гладышева и другие. Упоминаю только тех, с кем мама дружила и в войну, и после войны, остальных я просто не помню. Но те, кого я перечислила, жили фактически одной дружной семьей. Все помогали друг другу, как только могли. Доставали с огромным трудом дополнительные пайки тем, у кого на руках были иждивенцы. Раз в неделю по очереди ходили с ведром и санками за жиденьким бульоном на мясокомбинат. Все вместе сажали картошку и сторожили ее по очереди, так как поля часто обворовывали.
Местная власть поддерживала приезжих.

Иногда взрослые ухитрялись устраивать праздники и нам, детям, но было это крайне редко. Помню елку в мастерских. Шторы были раздвинуты, помещение казалось огромным, елка была наряжена ватными игрушками, самодельными шарами из папье-маше и конфетами, кругом висели бумажные яркие цепи, мне казалось это необыкновенно красивым. У елки мы пели, водили хороводы, рассказывали стихи, и помню, впервые видели Деда Мороза. Первый раз в жизни мы с братом тогда попробовали какао. Как это удалось взрослым, я до сих пор не понимаю. Они оставили этот праздник нам на всю жизнь, хотя сами в это время почти все болели дистрофией от недоедания, еле держались на ногах от усталости и голода.

Мастерская художников тогда находилась во дворе художественного музея. Это был небольшой флигель, одноэтажный, в две комнаты, метров по 30-40 каждая, с разными входами. В одной из них работали скульпторы и форматоры, в другой — живописцы и графики. Всё помещение было разделено шторами, где каждый имел свой отдельный угол, но при этом все переговаривались, шутили или рассказывали новости.

В Кирове в эвакуации находился «Детгиз» (Детское государственное издательство), и некоторые художники получали работу там. Помню, мама оформляла детские книги, и мы с братом тоже рисовали, подражая взрослым. Запомнились распространенные в те годы стишки:

Бабушке Варварушке
Я связала варежки.
Думала-подумала,
Ей дарить раздумала.
А пошлю на фронт бойцу,
Пусть достанутся отцу,
Hу, а если не отцу
То другому храбрецу.

Картинки на эти стихи мы рисовали во всевозможных вариантах, с усатыми кошками и собаками, бегающими за клубком ниток И сейчас у меня сохранились детские рисунки того времени, они очень забавные. Взрослые хвалили нас, и мы старались. Еще одной нашей с братом темой были улицы города: танки, идущие на фронт, «катюши», пушки. Постоянными были мечты о нашей победе. И еще Сталин. Он присутствовал везде. Даже сейчас, листая альбом наших детских рисунков, я часто натыкаюсь на темы: «Мама рисует Сталина», «Сталин бьет Гитлера» и «Наша победа над Германией». Такой была мечта нашего детства.

Художников, как и всех других, занимала одна тема — тема нашей победы. К этому стремились все без исключения. Делали карикатуры на Гитлера и его приспешников, выпускали плакаты, призывающие помогать стране. Были организованы однодневные выставки типа «Окон РОСТА». Все следили за последними новостями с фронта и всё это тут же «брали на карандаш». Многие, работая в издательстве, оформляли военные книги. Писали портреты Сталина, членов Политбюро и военачальников. Чем еще занимались художники, я не помню — мы с братом были еще малы. Но помнится, что мама уходила из дома к восьми часам утра и возвращалась после одиннадцати часов вечера уставшая, измотанная и голодная.

Конечно, были у художников и другие темы, но единственное, что ярко осталось в моей памяти, — это роспись Дворца пионеров Евгением Ивановичем Чарушиным, Дворец пионеров находился рядом с мастерскими, через забор, это было довольно большое деревянное здание на ул. Дрелевского, которое потом стало кинотеатром «Колизей». Росписи он создал роскошные. Весь вестибюль от пола до потолка был разрисован. Тут были три богатыря и Иван — царевич на сером волке. Особенно мне нравилась царевна Лебедь — красавица в белом оперении — на мой взгляд, она была не хуже врубелевского полотна. И люстра. Тут фантазия художника поражала. Материалов никаких не было, денег тоже, но было желание сделать всё отлично. Евгений Иванович слепил несколько белок в разных позах, они были отлиты из гипса, каждая по три-четыре экземпляра, и раскрашены. Множество белок, как живые, украшали люстру. Мы постоянно прибегали посмотреть, как продвигалась эта работа.

После войны, когда помещение отдали под кинотеатр, все росписи куда-то бесследно исчезли. А могли бы всё это сохранить как уникальную работу самобытного художника, тем более что всё было выполнено на холсте. Очень интересно расписал Чарушин и детский сад, но, к сожалению, и от той работы ничего не осталось.

Вообще Евгений Иванович был прекрасным человеком. Дома у него всегда жили собаки и кошки, было весело и красочно. Он рассказывал о них необыкновенные истории, которые придумывал тут же сам. До сих пор помню некоторые из них и иногда рассказываю детям. В этих историях кот и собака Чарушиных становились сказочными и загадочными. Мы очень любили дядю Женю и всегда, когда он приходил к нам в гости, один из нас сидел у него на руках, а другой качался на ноге. К тому же он показывал нам всевозможные фокусы — это было замечательно. С его сыном Никитой тогда, во время войны, у нас не сложились отношения. Он был постарше нас с братом и, как нам казалось, «задирал нос», но со временем отношения изменились, и когда мы бывали в Ленинграде, часто и очень тепло встречались.

Никогда не забыть день окончания войны. Весь наш двор был полон народу. Вышли все, даже больные, никогда не выходившие раньше. Громко играла музыка, люди держали флаги, все ликовали, кричали, смеялись и плакали от радости. А потом стали приходить с фронта отцы, но наш папа так и не вернулся. Мама всю жизнь ждала его, надеялась на чудо, хотя у нас уже была «похоронка».

Жизнь стала возвращаться в обычное русло. Уехали эвакуированные. С фронта вернулись художники А. Потехин, который прошел войну от первого до последнего дня, Е. Люстрицкий, С. Мезенцев и другие.